Радио

Монома полон желчи и комплексов, как и многие другие подростки. Как и многие другие подростки он пререкается с мамой, ищет поводы унизить одногодок и очень любит героев. У него обычная жизнь, которую проживает большинство, неплохая причуда, средний заработок в семье, пропавший куда-то отец и средняя квартирка в спокойном пригороде Токио. Вечерами по ней снует призрак матери, измотанный кризисом среднего возраста или от чего там еще страдают женщины за тридцать; раз в неделю Монома просит немного карманных и неизменно получает их. Несколько раз в год он болеет простудой, получает что-то там по праздникам от родственников, с которыми не чувствует никакого родства, и ложится спать чуть позднее, чем нужно, засмотревшись фильмами про героев, которые смотрят многие другие подростки. Мономе тошно от себя. Он – тот-самый-стереотипный-мальчик-незнающий-иного-способа-самовыражаться-кроме-как-унижать-других. Он – тот-самый-говнюк-который-раздражает. Он не занимается ничем особенным в свободное время, не строит больших планов на жизнь, не хочет больше денег или меньше внимания к своей персоне. Монома поступает в Юэй, потому что все туда хотят, и все любят героев, и он их тоже любит. Монома думает, что полюбит наконец себя, если станет героем. Из всех щелей лезут лозунги о том, что каждый индивидуален и особенен по-своему. Смотрите, этот парень с двойной причудой терпел своего отца долгие годы, а теперь не хочет ему подчиняться! Ого, эта девочка хочет помогать своим родителям! Ничего себе, мужчина убивает героев из-за своих взглядов на жизнь! Вот это да, Мик-сенсей падает в обмороки при виде насекомых! Мать, кстати, всегда выключает радио, когда начинается его эфир. Монома ощущает себя фоном среди всех этих особенных мальчиков и девочек, ненавидит их и мать с ее карманными, и себя тоже терпеть не может. После спортивного фестиваля он оживляется, долго смотрит на себя в зеркало: такого никакого. Зеркало рассыпалось осколками на пол, а мать лениво побежала за бинтами, бормоча что-то про переходный период. Монома чувствует себя страдающей из-за чепухи девчонкой и усмехается: не хватает только фотографий с порезанными венками и потекшей из всех щелей тушью. Призраку матери с бинтами он не дается и весь вечер расковыривает костяшки рук. В галерее появляется пара новых фотографий. Потом он впервые курит, когда дело близится к ночи, и чувствует себя вдвойне нелепо, когда пополняет галерею фотографиями сигареты в окровавленной руке. Наверное, это и есть переходный возраст – думает он и кашляет, чересчур сильно затянувшись. Монома станет самым ярким его представителем, а потом устроит японский Колумбайн. Но ладно, нет, не устроит, он все-таки не до такой степени идиот. Так и заканчивается день – пропахнув первым куревом и ссохшись на руках кровью, которую можно было бы убрать уже, но Монома выше всех этих мелочей. Из него выйдет ужасный герой.

***

Однажды во время урока английского он замечает, что корни волос у Презент Мика бледнее, чем остальные волосы. Такие же блевотно-русые, как у Мономы. Никакого значения в итоге парень этому не придает. Ну красится и красится мужик, какая разница? Он этим только больше похож на нелепое воплощение переходного периода, мутировавшего в кризис.

***

Однажды мать снова тянется к радио – ровно в девять вечера – но. — Почему ты его выключаешь? – будто упрекая тянет Монома. — Потому что меня тошнит от всего, что связанно с ним, - поломано отзывается мама и тушит сигарету о столешницу. — Даже от меня? – горько шутит он, случайно вспомнив про корни волос. Но вообще это больше была отсылка на Юэй и преподавание Мика там. Какая разница. В ответ не слышно ничего внятного. Монома чувствует ненависть к себе за все, что делает и говорит. Если раньше это было стабильным состоянием, то сейчас он хочет просто исчезнуть от пиздеца в голове. Не это ли переходный возраст?

***

Однажды вечером испускает дух его единственный хомячок. Вместо того, чтобы мирно похоронить его или хотя бы выбросить, Монома еще долго бросает его о стену в подъезде. Все эти суки вокруг него такие замотивированные, у них такие твердые цели и взгляды на жизнь, господи. Давайте спасем (или уничтожим) мир, спасем (или уничтожим) репутацию, спасем (или уничтожим) несчастных детей, их родителей, их дома, их жизни, да пошли вы все нахуй. Монома чувствует себя гадким утенком. Мама видит это случайно, потому что вышла покурить, и на следующий день ведет его к психологу, рассказывает все сенсею; вокруг вдруг столько сочувствия и мерзкого понимания, что Колумбайн не кажется такой плохой идеей. Ну ладно, она все еще плохая. С ним вдруг говорят все – о господи, тот самый раздражающий говнюк разбил зеркало и кидал труп хомячка. Даже звучит нелепо. Монома что, может только этим запомниться? С ним говорит тетя с таким взглядом, будто ей самой нужна помощь психолога. Его встряхивает Влад, бубнит что-то по-бульдожьи низко, и Монома улыбается ему слегка высокомерно, как и всем остальным, потому что искренних улыбок этим особенным мальчикам и девочкам хватает сполна и без него. «Ему не хватает опоры в лице отца» - говорит тетя. — Мам, где мой отец? – спрашивает в свою очередь Монома, делая такое выражение лица, будто сейчас умрет без метафоричной опоры. Маме стыдно что-то говорить при психологе, от нее пахнет усталостью и банкой пива. Дома она снова выключает радио в девять вечера: на этот раз более нервно и дергано. Монома не глупый мальчик. Он начинает догадываться. В тот вечер он выпытывает у безвольной, пьяной дуры информацию, где, когда и с кем она потрахалась, доводит ее до слез. Так вот, чем заканчивается веселье – нелепой инфантильностью, убитой молодостью и прицепом. Отвратительно.

***

У него квирк полностью мамин, но она им не пользуется. От папы ничего нет, кроме волос. В какой-то момент Монома правда чувствует себя ужасно несчастным, потому что о скандале с хомячком все быстро забыли. Как же он так жил без отца пятнадцать лет? Самое время его найти. Все должны уже сидеть в общежитиях, но ему пришлось досиживать с психологом последний сеанс – единственное напоминание о произошедшем в подъезде. И – какая неожиданность, прямо как в подростковых сериалах – навстречу ему появляется Мик-сенсей. Монома скупо приветствует его, а затем останавливается и улыбается самому себе, что аж уголки губ дрожат. — Учитель? — Да? — Это же вы были шестнадцать лет назад в клубе «Конфетная посыпка»? В середине августа. Голос дрожит и лучится ядовитой насмешкой. Дыхание спирает. Смотри, я нашел тебя первым, старикан. — Я нашел тебя, - смеется он в лицо Мику, настолько воодушевленный, что готов выкинуться из окна прямо сейчас. Ох уж этот переходный возраст. В глазах сенсея – какие же у него ядовитые глаза, не как у сына – такой ахуй, что Монома хочет его ударить, а потом ударить себя. – Мы с мамой тебя заждались. «мудак» застревает где-то в горле, сдерживаемое остатками уважения к старшим, и приносит страшное чувство неудовлетворения, будто он не сделал чего-то очень важного. Теперь он тот-самый-мальчик-у-которого-отец-тоже-герой. Теперь он внебрачный-ребенок-самого-Мика-ого. Хотя от Хизаши ему достался лишь блевотный цвет волос и мудацкий характер. Монома смотрит в упор двумя зеркалами в яростном восхищении; это он умудрился довести сначала мать, а теперь отца. Скоро он начнет всерьез доводить всех этих особенных мальчиков и девочек. Все попадутся под его переходный возраст. Из него получится омерзительный герой.

***

На папу жалко смотреть. Прошло с десяток лет после того коридорного разговора. У Мика разбросаны морщины по лицу от чрезмерной эмоциональности, птичью шею можно обхватить одной рукой, из горла вместо заводного крика – густое, кровавое бульканье, почти как голос Влада. Хизаши весь в пыли от разрушений, еле шевелится, весь такой жалкий-жалкий, как труп хомячка. Лига Злодеев оказалась на удивление прекрасным местом, где у каждого вечный переходный возраст, детские обиды и пляски психических расстройств. Монома все еще ненавидит их, и себя ненавидит, и героев ненавидит, потому что теперь ему кажется, что каждый герой может быть таким же безответственным мудаком, как Ямада. Однако только там его поймут без лишних слов, а потом прикончат, если станет не нужен, станцуют на его костях и запомнят не каким-то каламбуром, а причиной разрушений и многих смертей. Десять лет назад он оказался прав, когда подумал, что вскоре начнет доводить окружающий в порядке вещей. И что станет ужасным героем. Монома усмехается. Он касается поседевших корней, арендуя причуду на ближайшие минуты, и оглушает развалины улицы дрожащим от неконтролируемой радости голосом. Загубленные жизни смотрят на него затравленно из-под обломков, как на идола, такого неправильного, неудавшегося, гадкого утенка блевотно-русого цвета. В такие моменты начинаешь любить себя. Смотрите все! Это тот самый мальчик, который кидал хомячка о стены подъезда! Теперь запомните меня как ублюдка, который убил своего отца! Папа, хрусти свернутой шеей громче! Но Колумбайн все еще кажется плохой идеей. Слишком мелочно.