Степное солнце

Часть 2 Чужие и свои Глава 1  — Хей-я! Пятки наездницы легко тронули горячие бока Ракушки. Конь-баловник радостно всхрапнул и, игриво перебирая ногами да выгибая шею, побежал по тропе.  — Вина испроси у Самсары! — крикнула с порога удаляющейся всаднице Макута. Старая отшельница с седыми косами стряхнула с подола крошки и зыркнула на усевшуюся на суку ворону. Умные черные птичьи глазки весело блеснули.  — Ох, хитра ты, вестница! — ухмыльнулась женщина. — Хорошее что принеси, нужны нам добрые вести! Конь уже стал крохотным, едва мелькая меж голых стволов деревьев. Быстр и могуч жеребец. Слава богам, арад не жаден. Морщинистая, но все еще сильная рука вытянулась в сторону всадницы, благословляя путь, отгоняя опасность, защищая от зла. Жалко, сил маловато у ведуньи, чтобы исправить судьбу девки. По чужим желаниям и решениям живет северянка, и конца тому не видно. Даже Самсара не со зла, но делает пособницей своей её искреннюю, чистую душу. Вот она любовь какая! Вздохнув, старуха затворила дверь землянки, одернув закинутый на перекладину полог и плотнее придвинув рогожу к щелям. Ночью жди лютого мороза, уж больно раскаркалась черноокая, слетевшая со своего насеста за угощением — добрым куском овечьего сыра. Не зря дар отдан, божья вестница намекнула ведунье своим громким голосом, что пора Манат возвращаться, чтоб до темна успеть. А широкогрудому жеребцу с темной, как осенняя ночь, лоснящейся шкурой, мир вокруг казался обжигающе горячим, мороз водил невидимыми руками студеными по ноздрям, метил укусить за сильные лошадиные ноги, да только впустую тратил силы. Копыта звонко выстукивали по мерзлой земле, волнуя тончайшее покрывало снега, едва припорошившего землю. В этот раз зима-царица обилием белых даров не радовала, уже давно прошла полпути суровая красавица, а снег едва выпал. Старики и те, кто отдал свои руки земле, качали головой и горестно вздыхали. Мало напоит землю одежка, зимой слаженная, жадна до воды родительница будет по весне. Зато сынок Зимний — морозец никак успокоиться не хотел, не давал забыть людям, что уважать надо мать, самую суровую из сестер. Губы всадницы обветрились, требовали провести по ним языком. Хотелось в горстину зачерпнуть снега и приложить к горящей, стянутой коже, лизнуть с ладони талой воды, вкусной и свежей. Родниковая да речная пахнут землей и песком, илом и травой, а вот дождевая и снежная воды — небом, тем самым, что над головой раскинулось. Чисто и бескрайно оно зимой, самое дно видно. Прыгнешь чуть выше и нырнешь, оттолкнешься от голубого купола ногами и опять к земле полетишь, как летают птицы, руки-крылья раскинув. Помнила Манат, как приговаривала Хельга, что глаза у дочери, точно это самое зимнее небо. А небо все видит, ведь там обитают великие боги. Сказания далекой земли, которую совсем не помнила северянка, гласили, что люди с такими глазами видят больше чем, остальные. Смешно от этого Манат и грустно… Зачем все видеть? Хорошего бы побольше. Солнца, трав пахучих, ночных костров у реки, рыбу в неводах, детей здоровых, девок-подружек счастливых, мать Самсару спокойную. Взметнувшиеся снежинки заиграли в лучах заходящего светила, заблистали самоцветами, какие носят улянки в богатых украшениях, какими услаждают вараны оружие, дабы угодить богу Мечу, ведь смертоносным и красивым должно быть богу. Только снежинки живые, не камни, а белые мотыльки-бабочки, кружатся они, порхают, делают мир светлее и холоднее. Вдали на высоком холме, обрывистым склоном, скатывающимся к промерзшей реке, показался арад. Жеребец, почуяв стойло и полную кормушку, вытянул шею стрелой и помчался вперед. Манат пригнулась, чтобы хоть немного сберечь горящее от холодного ветра лицо. Запах лошадиного пота щекотал ноздри. Для варанов лучше нет запаха. Умащивают свои тела благовониями жители Империи и Вольных городов, рассказывал Имк. Самсара же всегда ухмылялась, говорила, что для варанов благовония — это пот и кровь. Пот — сила, кровь — жизнь. Так оно и есть. Крытые соломой крыши заблистали в лучах солнца инеем, белый дымок над арадом приветливо звал в тепло домов, прятавшихся за высоким забором, окружавшим разросшееся городище. У самого берега у подножия холма стояли большие дома для кораблей, бережно укрывали их вараны, смазывали и прятали до весны. На льду замерзшей реки крутились и мелькали фигурки детей и взрослых, одни работали, другие веселились, радуясь погожему дню. Мужчины большими тяжелыми топорами рубили лед, отколотые куски увозили волоком наверх в арад, поить животину. Мальчишки закидывали в проруби веревки с крюком и глиняным грузилом. Не дай боги, вырвет река из рук мальчишеских драгоценную часть снасти, которую отец весной приделает обратно к неводу. Но коль повезет, рада будет хозяйка улову, засолит блестящую рыбину, травами смажет, такую вкуснятину ценили и в Вольных городах, мякоть сочная, жирная, на губах тает. С холма, на котором возвышалось городище, спускалась большая телега с укутанным в овечью шкуру возничим, тот, завидев всадницу, махнул рукой. Сын Гуаша-гончара возил с дальнего леса дрова в арад. Гуяр хорош, хоть и не воин. Здоров молодец, на лето старше самой северянки, мечом владел сносно и стрелу пустить мог, а все не отпускал отец в дружину вождя, да и не было уже давно схваток на земле арада Дора. Милостивы к нему боги. Широко распахнутые ворота встретили Манат и взмыленного скачкой коня, благодушно блеснув металлическими стяжками. Псы звонко залаяли, встречая черного жеребца, вернувшегося домой. Мелькали по пути к Большому дому общинники, спещащие по делам. Кто кивал, кто оборачивался, кто внимания не обращал. На Большом дворе бегали по кругу, стрелять и драться в рукопашном бою учились молодые, оголённые по пояс воины, едва пришедшие в арадову дружину. Слышался смех и брань, не злая, подначивающая, ершистая.  — Эй, Мана! Покажи этим неумехам, как стрелу пустить надо! — кряжистый седовласый бородач вскинул руку, завидев северянку.  — Да разве же можно девке хромой воинов поучать?! — улыбнулась Манат, осаживая Ракушку и скинув прикрывавший голову башлык.  — Так такой и надо! Пусть совесть да зависть загрызут, ведь белку в глаз бьешь! А эти увальни разве что в задницу друг друга с шага попадут, — ухмыльнулся надувшимся молодцам бывалый воин.  — Ну, коль ходить-то не может, только и остаётся что стрелять. Как еще мужа-то себе заполучить! — заметил ехидно один из молодцов, правда, тут же получил тумак от собрата. Манат улыбнулась. Ее давно уже не глодала обида из-за хромоты и происхождения. Она свое место знала. Да и прав вихрастый отрок, коль ноги не слушаются — руки в помощь. Оттого была северянка хорошей ткачихой и хорошим стрелком. Да и на лошади сидеть умела. И хоть родней не признал арад Дор девушку, как сделал когда-то его брат Нур, но и обиды она от него не терпела. Жила спокойно. Да и вздумай вдруг Дор обидеть Манат, самому бы не поздоровилось от Первой жены. Притороченный к седлу лук вылетел из ременной петли, легла стрела, лизнув оперением пальцы, звонко запел ветер, разрезаемый, как тонкая ткань, костяным зубом — белый наконечник, пробив цель, оказался точно в сердце врага-деревяшки. Ракушка заходил на месте. Он чувствовал, когда хозяйка бралась за оружие, знал, когда надо замереть, притворившись камнем. Довольно крякнул старый Крот. Ох, хороша девка! Вараны сильны стрелой и конем, а эта, хоть и чужачка, в седле умеет сидеть, да и стрелять у нее хорошо выходит. Парни приуныли, а Манат, направляя пятками Ракушку, махнула рукой на прощание и скрылась в стойлах. Рев Крота-учителя раскатился по двору. Долго не отпустит сегодня своих молодцев старый воитель, до самых звезд. Обтерев куском холста шкуру Ракушки, отлив воды и отсыпав зерна в кормушку, девушка, прихватив суму, в которой лежала завернутая в кожу уже основательно подмерзшая тушка зайца, направилась в Большой дом. Дор любит заячью похлебку. Доволен он — доволен арад, спокойна мать Самсара — хозяйка полновластная Дома. Странно все-таки боги думают… Через два лета после смерти Хельги не стало арада Нура, пал в схватке с соседом, сыном того самого Мадруши, что к власти его и привел. Решил молодой вождь в общей сумятице, забыв все разговоры и клятвы, забрать богатую землю Нуровскую по берегам реки, да и весь арад к рукам прибрать, считая, что не имел права отец идти на уступки Нуру. И было бы это концом всего, ведь не имел вождь приемника, способного взять меч и силу, чтобы вести за собой людей. Имк мал, Заур… Говорят, когда стрела пронзила сердце Нура, дрогнули руки воинов, кони замедлили бег, сама река замерла, шел уже победителем по земле бывший сосед и бывший друг, а ныне враг — молодой арад Шуяр. Только боги не дали свершиться беде. Меч поднял брат Нура, Дор принял власть и поклон дружины. Даже женщины, что воевали, но сложили оружие, отдав силы роду, взялись за луки, стрелы да кинжалы, чтобы не было чужих на земле предков. И хоть много полегло тогда, не дал новый вождь сгинуть араду, раствориться в чужом племени. Городище тогда опустело, остались лишь ремесленники самые ценные, те, что могут оружие мастерить, старики неспособные уже и сидеть, да женщины, на плечи которых легла и защита арада, и его сохранение. Осталась и Самсара, взвалив на себя все тяготы того, кто должен делить хлеб, и решать, кому его вдосталь дать, а кому крошки отсыпать, чтобы выжить мог арад. Тяжело пришлось, особенно когда весть принесли, что ушла за мужем Нурова первая жена, мать Заура, в одной из схваток. Когда узнала улянка о случившемся, долго смотрела вдаль. Облака серо-сизые летели ей навстречу, как войско вражеское, но стояла прямо она, может и плакала, да кто же знает. Манат из-за ворот испуганно тогда смотрела на ту, что теперь звала мамой, и очень боялась потерять и ее. Но не того духа была Самсара, чтобы сдаться, и хоть полетел по араду шепоток, что Нуда и Таша теперь станут хозяйками, дел своих не оставила улянка. Строго держала она Дом и всех его обитателей. Сама ткала ночи напролет, перебирала зерно, скотину блюла. Сама вышла поклониться новому араду, хоть и была уже никем. Доровы две молодые жены уже делили Большой Дом, кидали жадные взгляды на сундуки с тканями да самоцветами. Но пока не вернулся новый арад, не смели Самсаре перечить. Когда на горизонте показалось облако пыли, Самсара одела лучшее своё красное платье. Манат, Сати и Имк тоже были обряжены в белые рубашонки. Сложила жена Нурова пару холстов, сапоги, лук и меч, что остался от мужа и вышла на крыльцо. Она знала, ее примут в доме Аришанка воина и его семьи, дальней ее родни. Ара и две помощницы вынесли под покрывалами лепешки и кувшины с вином. Две жены Доровы молодки тоже пришли к Большому Дому, каждая с синяками да царапинами — делили и не поделили, кому Первой стать, у обеих ведь сыновья. Не озаботились тем, что муж их, новый арад, будет пить и есть. Взмыленные лошади влетели в ворота, несясь по прямой, как стрела, дороге к Большому Дому, где уже ожидали их Самсара и все, кто служил и хранил дом, пока воины проливали кровь. Прекрасна была улянка. Никогда такой не видела ее Ман. И хоть не было на Самсаре украшений, но черные волосы переливались, тугая в руку толщиной коса лежала на плече, вздымалась высокая грудь, бледно было лицо и плотно сжаты губы. Будто девочкой стала вновь улянка только с глазами старухи. Запыленные всадники спешились, и первым был брат Нура, лицо его было хмуро и бледно, в разводах грязи. Самсара, как и положено, босая, пошла к нему и, остановившись в шаге, опустилась на колени, прося милости принять Дом и дать уйти ей и детям, протягивая новому хозяину маленький кинжал с большим камнем в рукояти — ключ Хозяйки Большого Дома. Дети последовали ее примеру. Манат помнила, как дрожала под взглядом мрачного Дора, хотя и не на нее он направлен был. Две жены-молодки тоже поклонились мужу. Ара, по знаку Самсары, с чернавками понесли воинам кувшины с вином и лепешки. Те хватали их грязными руками и прикладывались к горлышку драгоценных амфор, причмокивали, торопились, обливаясь, но начинали они верить, что победили и живы. Озираться стали вокруг, ища глазами своих кровных, но без дозволения вождя двинуться не могли. Храпели лошади, сбрасывая пену в песок и пыль под ногами, ветер трепал стяги и гнал облака по высокому небосводу, как пастух нерадивых овец. Меч арада, который лишь пригубил вина, вылетел из ножен, заставив вздрогнуть, отшатнуться к матерям испуганных детей. Но даже ресницы не дрогнули у второй Нуровой жены. Она ждала приговора. Сказывали, что новые арады убивали жен или делали их наложницами-рабынями, предлагали первым воинам — это тоже была милость. Может поэтому и дрожала Манат, прижавшись к Сати. Только боги, как и всегда, удивили маленькую северянку. Перехватив меч за лезвие, Дор шагнул к замершим женам своим. Толстые серебряные обручи, что были преградой для зла и охраняли души женщин, украшая шеи и грудь, оказались в руке арада. Накинув драгоценности на рукоять меча, он вернулся к так и стоявшей на коленях Самсаре. И вместо того, чтобы взять протянутый кинжал, мужчина протянул улянке Бога с обручами на рукояти. Самсара удивленно вскинула голову. По толпе пробежал шепоток. Манат непонимающе посмотрела на Сати, открывшую рот от изумления. Только позже узнала девочка, что Дор не только отдал жене брата свою защиту и покровительство, он сделал ее Первой женой, подчинив ее воле всех иных. Самсара тогда, не отводя взгляда от высокого седовласого уже воина, сжала протянутую рукоять, принимая и соглашаясь. Кинжал лег в ножны на поясе, сверкнув драгоценным самоцветом — она была и осталась Хозяйкой. Слышала Манат потом не раз, как шушукались девки-чернавки, рабыни, бабы и жены, что Дор души не чаял в Самсаре, столько лет на нее жадными глазами глядел, что голодный зверь, следил. И вот получил все, что хотел… У него были сыновья-наследники, у него есть арад и та, которую он желал, но не мог получить. Остроха благословила Доров выбор от имени богов, а общинники и дружина поддержали, все знали улянку, считали ее хорошей хозяйкой и достойной женой. Сквозь горе, туманом накрывшее людей, пробился свет Светила. Мала была Манат, но видела, как горели глаза Дора при взгляде на красавицу-улянку, отвечала она ему лаской и вниманием, но не было в ее взгляде на мужа того живого огня, что плясал и игрался, когда смотрела она на Нура по пути на Большой арад. Хотя вряд ли замечал то новый вождь. Может и хорошо, что порой слепы мужчины. Сколько же минуло лет с тех пор? Ой, много. Имк, научивший Манат считать, тем добавил печали, ведь для людей, кто не знает завитушек да палочек, мир проще — течет он и течет, без счета зим и лет, от тепла к холоду, от урожая к посевной, от цветущей степи к сугробам. Манат считать умела. И если у кого зерен в мешке с летами прибавлялось, то для тех, кто с наукой мудреной знаком был, их отсыпать больше приходилось. Девять лет минуло, как ушла Хельга, семь лет, как стала Самсара полноправной хозяйкой. Уехавшая в большой нарядной кибитке, обитой войлоком и шелком, шесть лет назад Сатана, обняв на прощание названную сестру, шепнула — рада она тому, что у матери остается хотя бы одна дочь. Не все знала Сати, но мудра была и сердце ее умело слушать, кровь матери говорила в ней. Права была Сати — была у Самсары тайна, доверив которую Манат, улянка рисковала всем. Молчали о том и птицы, и травы, и снега, и дожди, и боги, и чем дольше хранили ее две женщины, большая и маленькая, тем крепче становились их узы. Одна доверила рукам и сердцу другой свою судьбу, другая же отдала не меньше — себя, часть своего сердца. Даже Имк и Сати не ведали о том, что произошло. Знала лишь Манат, да та, о которой в племени говорили с опаской — ведунья Макута. Однажды в скрытое в дальнем лесу жилище ведьмы привела Самсара северянку. Там в тепле, укрытый несколькими шкурами, в вышитой с любовью льняной рубашке сидел на широком тюфяке первый сын арада Нура. Во все глаза смотрела девочка на воина, которого похоронили и по ком плакали. Мала была Манат, не осознала она всей опасности, ведь узнай кто — смерть для ослушавшейся Бога была бы легким исходом. Когда минул срок, отпущенный Зауру быть защитником Степи и носителем Копья, Нур отправился на Большой арад. Обратно вернулся он не один. В кибитке с ним прибыл тот, кто был героем для всей Степи. Сказывали воины, что в должный день исчезло из рук Зауровых Копье, и упал молодой воин и больше уже не встал, не узнавал никого и не говорил. Удивительное дело — нести оружие Бога простому смертному! Весь арад готовился к торжеству, и когда настала пора и полог, укрывавший вход в кибитку, где и жил Заур, отдернулся, Нур вынес сына на руках. Статный, сильный, когда-то молодой воин был похож на старичка, готового уже проститься с землёй: истончились руки и ноги, побледнела кожа, выцвели волосы. Глаза бесцветные изредка мигали и, кажется, могли смотреть самому Светиле в лицо, на что не решится ни один человек. Положили его на расстеленную рогожу в центре святилища. Встала Остроха перед ним на колени и поклонилась, возблагодарив за мир и процветание уходящую душу. Дернулась Самсара, уйти хотела, но осадил ее взгляд первой жены. Чаша с ядом и отваром пошла по кругу, каждый воин подержал ее в руках, передавая уходящему герою свою силу и мужество — Заура достойно встретит Бог, примет, почти как равного. Но самое жестокое действо еще предстояло, как прошла чаша круг, оказалась она в руках улянки, выкормившей воина. Кто же, как не она, должен дать питье силы для битвы там, куда уходят души. По щекам Самсары струились слезы. Опустилась улянка на колени, осторожно приподняв голову названного сына, которого любила, как своего, и приложила к губам чашу. Варево побежало по подбородку желтоватыми струйками, руки ее дрожали, но все же Заур сделать несколько глотков. Бережно опустив голову сына, женщина встала и отошла назад, передав чашу Острохе, не смотрела по сторонам улянка, вперила взгляд в землю. Ее слез в чаше было уже больше оставшегося варева. Запела жрица во славу Бога, передавая душу избранного им воина. Глаза Заура закрылись, ветер больше не проникал внутрь, на вздымал грудь воина. Одели достойно уходящего, вложили в руки меч, украсили поясом наборным и золотым амулетом-Светилом, тонкий холст накрыл тело сына Нура. Поклонился арад и стал расходиться. Теперь уже дело жрицы — совершать все необходимые обряды. Его место теперь под большим курганом, пятьдесят лошадей отдал сыну в дорогу арад, серебряную сбрую, лук и копье, выкованное лучшими мастерами. В ту ночь, когда опустили в яму тело Заура, полил дождь. Таких дождей не видывали старики, и о таких не слышали от своих стариков. С неба обрушилась целая река. Сползла в бурлящую воду часть холма, подмытая водами. Затопило яму погребальную. Да так, что войти туда уже невозможно было — у самого входа вода стояла, потому завалили ее камнями, засыпали землей, как и полагалось. Много прошло с тех пор времени. Были и пиры, и битвы. Только раз заболела Самсара, жестоко заболела. Встать не могла. Ара вокруг ходила, Сати рядом сидела. А та все бредила, звала сына по имени, будто живого. Думала жрица, что уже пришла за второй Нуровой женой сама богиня Манат, что уводит души в иной мир, примеряя образ любимых. И лишь когда отступила болезнь, бледная, едва живая Самсара, не слушая увещеваний, села на жеребца и ускакала в поля. Вернулась она лишь к вечеру, но румянцем горели щеки, и даже волосы заблестели. Нур тогда удовлетворенно кивнул, верил, что жена его все-таки умеет говорить с богами. Она и говорила… Через день подозвала улянка Манат к себе и, взяв небольшой узелок, усадила девочку перед собой в седло и тронула коня. Ехали они, не торопясь. Говорила мать о реке и о травах полезных, о силе жизни и светиле. А малышка Манат прижалась и слушала сердце живое, у самого уха бившееся ровно. Когда давно уже скрылся с глаз арад, повернула улянка коня и во всю прыть понеслась к лесу, маячившему чуть ли ни на самом горизонте. Пушистые елки-стражи лесные встретились их легкими поклонами и криками птиц. Пахло давно уже собранной земляникой и грибами. Проехав в чащу по одной ей известной тропе, Самсара остановилась у холма, поросшего травой и небольшим кустарником. Только то оказалась землянка. А там… Ее руки нежно гладили голову Заура, мягко перебирая волосы полные седины. Тихий голос напевал песню за песней, сказание за сказанием, в нем то сквозили слезы, то улыбка, то торжество, то грусть, то радость, то боль. Уводила Самсару песня далеко от землянки, душа взмахивала невидимыми крылами, которые так нещадно обрезала жизнь, но ничто не могло удержать женщину, которой предназначено было говорить с богами, а теперь… может нынче Они хотели с ней говорить, но она уже не отвечала, ее душа говорила теперь лишь с теми, кто рядом. Самсара не принесла сына в жертву щедрому Богу, дарящему Копье для спасения Степи, а щедрый и мудрый Бог отомстил… Один лишь раз далось Копье в руки, едва выпустил его Заур, и больше не появлялось, как бы ни просили, какой бы доблестью и силой не отличились воины. А разве высшая сила может мстить? Разве не знает она горе матери? Должна была испугаться Манат, рассказать о том, что сделала вторая арадова жена. Но… Ее новая мама, мама, дарившая ей тепло и свет, дана была не этим Богом. Этот Бог не обнимал и кормил, не лечил и не заботился, не пел песни, не плел косы. Этот Бог и похожие на него забрали маму и папу. Почему должна Им что-то была Манат? Просчитались боги. Может, будь северянка чуть старше и понимая в полной мере опасность для Степи и ее народов того, что Бог разгневался и отнял заветное оружие, подумала бы Манат, но судьба была иной. Да и давно не слышно об угрозе ни от Империи, ни с Востока. Все живые существа что-нибудь да от богов прячут в глубине души, но жизнь и Самсара сделали Манат сильнее, добавив к тому еще и опасное для человека чувство свободы выбора, что можно делать не так, как хотят боги, даже вопреки им, пусть и спрятано это за желанием помочь, спасти. Не понимала этого еще Манат, но всему свое время. Когда к власти пришел Дор, у Самсары была уже верная помощница, могла она забраться на коня и отвезти еду ее сыну и его хранительнице — Макуте, которая с богами общалась на равных, а не поклонялась, как Остроха. Почему согласилась ведунья помогать Самсаре, Манат не знала. Но работу свою выполняла знахарка хорошо — через четыре лета смог уже ходить Заур. Шел он, как теленок едва родившийся, поддерживаемый старухой, Самсарой, а потом и Манат. Не понимал ничего, но будто оживал под лучами светила. Так и жили. Только если раньше это было необходимостью, то потом стало для Манат неотъемлемой частью жизни. Ей легко было на душе в землянке среди высушенных трав, под взглядом умных глаз Макуты, которую поначалу сильно Манат боялась, а потом полюбила. Теперь садилась девушка рядом с Зауром, рассказывала о вестях, о новых сказках, что слышала от своих и пришлых, о реке, о небе, и птицах, об Имке и Сати. Так сколько же лет прошло? Много. Сати, которую дочерью признал Дор и не забыл обещания Нура, уже обзавелась собственным отпрыском, и верховодила в араде своем. Самсара гордилась дочерью, достойной своего отца. Уже три лета, как тайком говорит она с Имком, который ушел в Вольные города. И пусть для арада стал ее сын изгоем, для матери он так и остался частью ее самой. И только Манат была рядом. Сватались к северянке парни-общинники, пусть хромая, зато грива серебряная, руки умелые, глаза синие. Только чувствовала Манат, что лишь Самсара и связывает ее с ними: чем дольше жила в араде северянка, чем взрослее становилась, тем больше ощущала себя чужачкой. А всю жизнь быть не своей, косые взгляды родни мужниной на себе ловить. Нет… И, как напоминание, лежал глубоко зарытый меж вещами костяной браслетик… Когда ушла Хельга — все пути закрылись для Манат, и хоть любила ее Самсара, не она решала, кому свататься к той, что при Большом Доме не в чернавках и рабынях ходит. Расторг сговор о браке с Кудагом Нур, вернул накидку, забыл о Манат, как хотел бы забыть о Хельге. Малютке тогда не понять было. Лишь потом осознала Манат, как он решил ее судьбу. Но больше помнились ей глаза молодого воина, обиженные и злые, за ее детское заступничество. Заледенелые ступени заскрипели под сапогами. Нога заныла, предсказывая морозы. Девушка покрепче перехватила суму с добычей и ускорила шаг.  — Эй, среброголовая, беги скорей! Первая жена тебя зовет! — чернавка выскочила из главной двери, полог утяжеленный деревянной палкой щелкнул. Девчонка поспешила вниз выполнять поручения, а Манат направилась к светелке Самсары с хорошими новостями, сколько лет прошло, а Заур сам ложку в руку взял и горячее варево до рта донес, пусть ее рука и направляла его движения. Глава 2 За стенами Большого Дома тепло забралось за шиворот, нежными ладонями коснулось лица. Полутьма обступила девушку, была она приятна глазу после яркого белого снега. Манат втянула носом воздух, запахи мяса и свежеиспеченного хлеба заставили желудок призывно заурчать. Уютен Большой Дом. Вложил в него душу предыдущий хозяин. Когда Нур стал во главе племени, затеял он строить новое жилище, полагаясь на виденное в Вольных городах, куда однажды занесла его служба старому вождю. Он распорядился перестроить заново не только свой дом, но и весь арад, скрыв его за стеной из частокола, с тех пор постепенно заостренные бревна, смотрящие в небо, стали заменяться камнем, который везли издалека, ведь в степи камни большая редкость, а то что есть рассыпается, стоит лишь растереть меж пальцев. Завершил начинания брата уже Дор. Многим славился арад, вот теперь и стена каменная его окружила. Мало кто из соседей имел такое укрепленное городище. Старых домов Манат уже не застала, когда попала в арад с Хельгой. Говорила Сати, что дом вождя раньше не отличался от других, и был одной большой комнатой с очагом посредине, где спали и ели, растили детей и умирали потомки тех, кто оставил вечную дорогу ради земли. Нур запомнил, как строили свои жилища выходцы из Империи за Злыми Водами, они называли их Домусами. Имк даже нарисовал как-то для Манат угольками картинки таких домусов, были они со множеством комнат, террасами, внутренним двором, в котором плескалось настоящее озеро, заключенное в каменную яму, с виноградом по шершавым стенам, с теплом и запахом моря. В Вольных городах не бывает так холодно, как в их краях. А в Империи, говорят, всегда тепло: ласково там к земле Солнце. Отец Имка решил, что вараны заслуживают жить в домах, похожих на такие домусы, удобных и вместительных, хотя и араду пришлось учесть, что стены и другие обитатели городища не дадут в волю развернуться его желаниям. Изначально разделил он дом на пять больших комнат: две жилые с большими очагами, где воины и женщины с детьми, как это принято в Вольных городах, обитали раздельно, одна большая зала, где собирались и пировали, где решались важные дела, одна комната — хранилище лучших трудов кожевников и ткачей, да и иных богатств вождя, она располагалась рядом с воинской частью и от нее шел отдельный выход к большой мастеровой, была и светелка, где пряли и ткали, вышивали и шили, располагалась она на женской половине. И это не считая амбаров, где в глубоких ямах, вымазанных глиной, хранилось зерно, в тонкогорлышковых кувшинах томились вино и масло, а в кадках мед и соленья. Но постепенно разбивались хранилища и мастеровые на небольшие комнаты для удобства. Хорош Дом, но кого благодарить за то? Только его хозяев. Дор оказался прижимистее брата, хотя с годами, почувствовав власть, он стал себе позволять маленькие шалости. Самсара же была и осталась любимой хозяйкой, которую уважали даже обе арадовы жены, так и не ставшие Первыми. Тут, правда, нужно сказать спасибо богам, что оказались Нуда и Таша не жадны до власти, предпочитая оставить все, как есть, и жить так, чтобы жизни радоваться и не отвечать ни за что, кроме как за деток, да за пригожий вид для мужа. Первая жена вместе с незаменимой Арой нашлась в комнате с ценной кожей, тканью и шерстью, выделяя приданое молодой невесте, которая вот-вот отбудет в свой новый Дом. Завидев Манат, улянка многозначительно приподняла брови. Дочь улыбнулась и кивнула. Облегченно вздохнула Самсара, на секунду прикрыв глаза. Сколько лет она уже получает эти молчаливые послания, и каждый раз радость ее искренняя и теплая. Удивительна материнская любовь! Многие бы кричали, что отпустить надо. И бог гневается и немощь Зауру не к лицу. Только для Самсары каждый прожитый им день становился ее прожитым днем, а каждый шаг, каждое движение — даром, что ценнее золота, серебра и шелков. Они никогда не говорили об этом: Манат полагалась на мудрость матери, да и, что говорить, боялась увидеть в глазах ее обиду или, того страшнее, холод. Кроме того, Самсара была «видящей», и с годами все отчетливее понимала северянка, что улянка действительно способна предвидеть будущее. Знать, боги, как бы обижены ни были, все равно где-то рядом ходят, касаются улянку своими невидимыми дланями. И может быть не зря все это… Спустя четыре года после смерти Хельги приехала в арад со своим вождем жрица Божана. Самсара, как и положено, вышла встречать гостей. Обе женщины застыли друг напротив друга и, как каменные столбы, нарисованные на вазах из Вольных городов, показалось тогда Манат, что сам ветер и грозное Светило спрятались от их пристальных взглядов. Прекрасное, молодое лицо пришлой жрицы вдруг потемнело и постарело. Она будто испугалась, отшатнулась… почти, да сдержалась. И слОва за все время пребывания гостей они друг другу не сказали, даже дороги их в Большом Доме не пересекались. Таким слова не нужны. А уж если им не нужны, то для Манат мудрее молчать.  — Помоги Алясе, подойду скоро! Первая жена протянула руку за сумой, в ней кроме тушки спрятался на самом дне горшочек, завернутый в тряпицу. Макута говорила, что отвар, что готовит ведующая, помогает Дору оставаться сильным и мыслить ясно, хотя тот и не знает, что уже не первый год заботится о нем Первая жена. Подхватив приготовленные лоскуты тканей, северянка направилась по длинному коридору в другой конец дома. О том, что смог сделать Заур, у них еще будет время поговорить. Пока дом еще был относительно тих, но вот-вот прибудут гости во главе с Дором и женихом Аляси, тогда начнется самое главное — пир до самого утра. Вряд ли сегодня уснет арад, ожидавший этого с осени. Последний такой праздник был, когда уезжала Сати. В комнате, где обычно работают ткачихи да вышивальщицы, сейчас стоял гомон. Сестренки и младшие братишки Аляси, старшей дочери Дора и Таши, набились в небольшую комнату. Мальчикам еще рано было к воинам, они еще за юбками матерей да сестре прятались, а девушкам да девочкам не полагалось без прямого дозволения арада крутиться у воинов пришлых на глазах. Только вот любопытства никто у детей отнять не мог, оттого спокойное место превратилось в настоящий сход, где маленькие женщины с придыханием смотрели на нарядную красавицу-невесту, а маленькие мужчины предпочитали размахивать деревянными мечами-игрушками и обсуждать доспехи и оружие. Помогали в украшении красавицы Аляси старая ее кормилица и Нуда. Вот и Манат пришла на помощь. Кивнув лучившейся счастьем названной сестре, девушка аккуратно положила сверток в распахнутый сундук, ненасытную утробу свою приготовивший для приданого.  — Ох, хороша девка! Даже украшать — зло, сама всех украшений краше, — ворковала старая Эзгиль, кормилица детей Таши. Молодка и впрямь хороша. Губы пухлые, словно маков цвет алые, глаза черные, как омуты, бедра широкие, хотя сама только рубаху детскую на юбку сменила. Рожать легко будет. Спина прямая, руки сильные, пальцы ловкие, хорошей будет хозяйкой. На Большом араде посватался за нее первый сын вождя с Юга, что ближе всех к Вольным городам. Богат арад, красив и силен его будущий хозяин. Осенью он приехал вместе с Дором на горячем неспокойном жеребце с тонкими сильными ногами. Манат заметила, как смотрел он на кибитку, в которой ехала молодая его нареченная. Девушка же по-женски умна оказалась: играла с ним взглядами лукавыми, улыбками, и кажется сама Степь помогала, то повеет ветерком, разметает черные волосы, то блеснет крупинками росы на сапогах, то принесет из дальних полей терпкий запах затухавших трав и меда, окутает облачком, заставит мужчину сглотнуть, не даст оторвать глаз. Уезжал, столько раз обернулся, что и не счесть. И вот когда зима перевалила за середину, выехал Дор с воинами обоз жениха встречать. Весь арад шумел: будет пир, будут песни, будут молодые первые воины из окружения арадова сына зыркать по сторонам хитрыми глазищами, может, и увезут кого, за кого попросят. Кровь, она помнит старые времена, когда не сидели люди на одном месте, везде счастье свое искали. Вот и смотрят за ворота молодые, там лЮбых надеясь увидеть. Это и хорошо, ведь порицают боги кровосмешение. Весь арад гудит, рады все, невеста ходит довольная, мать Таша руки потирает, хороший союз она принесла Дору. И лишь Самсара качала головой.  — Считает место свое его роду богами дано, так и есть, только не для того дано оно отцу, чтобы сын пользовал его, как хотел. Дор знал, о чем говорит первая жена, но молчал. Суровый воин считал, что каждому на роду свое написано. Знала о том, наверное, и Аляся, но девушка верила, как и все молодые, что можно изменить течение реки, постояв на берегу. Верила, что сможет, как Сати, удержать ключи, нити да сердце мужа. Только была Аляся нежна и наивна, как лебедь, а Сати умна и сильна, как кошка. Манат с детьми Таши и Нуды не враждовала, они в северянке не видели опасности для себя, потому относились к ней, как к любому жителю Большого Дома. А старшие девочки, так вообще подругой величали. А уж когда Ман ткать хорошо начала, так и за мастерицу считать начали, просили показать или красоту какую сотворить. Из-под рук Манат вышла ткань, что теперь красовалась на Алясе. Вышивка по подолу огнем горела на выбеленном холсте.  — Ман, как думаешь, красиво? — невеста улыбнулась, закусив губу. — Я помню, какое платье было у Сатаны, когда за ней ее арад приехал. С ним ничто не сравнится.  — У каждой свой наряд хорош, — Манат поправила запах платья на груди. — Очень красиво!  — Лроп, он ведь самого царя знает, из одной чары пьет с ним и с его первыми воинами. Ему воительницы предлагались и красавицы, а он меня выбрал, — девушка испуганно сглотнула. — А вдруг передумает? — вскинула она глаза на кормилицу.  — Теперь не передумает, — Самсара вошла в комнату и запахнула полог. — Достойная дева, и красота есть, и руки на месте. За тобой арад не бедный. Не глуп Лроп, чтобы такими разбрасываться. Кинжал на поясе первой жены блеснул самоцветом.  — Пора! Мать к обряду дочери не шла, все важное, меж ними уже оговорено, Таша должна была быть рядом с Дором в Большой комнате, где собираются сейчас гости и ждать прихода Аляси, чтобы подвести дочку к будущему мужу. Невеста прерывисто вздохнула. Угомонились дети, затихла Эзгиль, молившаяся всем богам. Повисла тишина, слышно было теперь, как ржут за стенами кони, как переговариваются воины, гремят оружием, как грохочут их тяжелые шаги по деревянному крыльцу. И в этой странной тишине, наполненной ожиданием запела низким мягким голосом Нуда. Песня — напутствие, песня, чтобы придать храбрости и сил, песня о том, кем надлежит быть жене, о месте ее и о том, что за все в ответе она и за детей, и за мужа, и за жизнь, и за смерть. «… горькая вода и сладкое вино будут в твоей чарке, не ругай богов за науку, не почувствовать сладости, не познав горечи…» Аляся вся задрожала, будто осознала, что в этой комнате ей больше не сидеть, не петь песни, не играть в камушки с младшими братьями. Сати повзрослела раньше того дня, когда приехал ее жених. Дрогнуло сердце Манат. Если бы боги ни крутанули так колесо ее жизни, она бы тоже стояла здесь, и тяжелая накидка бы украсила ее голову. И Хельга бы спела песню ее народа, которой никогда девушке теперь не услышать. Не узнать, так ли напутствуют невесту на Севере, как и здесь. А может, пела бы Нуда, а ждала бы ее в комнате Самсара. И искал бы там Манат взгляд, полный тепла и нежности, не как диковинку, не как чужачку, а как свою, как часть себя. И пахло бы от него медом и теплом, летом… Затихла песня, и все задвигались, задышали. Аляся, обняв старую кормилицу, протянула руку Самсаре и, расправив плечи, пошла к выходу. За ними потянулись дети и Нуда, оставив северянку наедине с Эзгиль.  — Хороша девка, — прошамкала вслед кормилица, тяжело вздохнув. Девушка была ее любимицей, может, потому что у нее было самое чуткое сердце из всех Доровых детей. Знала об этом и Самсара, потому и жалела Алясю. — Пойдешь к ним?  — Нет, — Манат покачала головой и опустилась на колени, подбирая с глиняного пола лоскуты и нитки. Всему найдется применение.  — И правильно. Уж больно серебро, что на голове твоей, в глаза бросается. Мужики падки на такое. Вряд ли кто обидит, но попросить могут в свой арад. Дор уж больно в их сторону смотрит. Если попросят — отдаст, Самсару не послушает. Эзгиль первую жену Арада уважала, и знала, что та Манат за дочь считает.  — Я тебе сюда принесу молока и лепешку, — старушка закряхтела и тоже скрылась за пологом. Манат же, накинув теплый тулуп на плечи, зажгла три лучины и села за вышивку. Занятие это ей нравилось, особенно пока Имк был в араде, рассказывал он о том, что узнавал от учителя: как устроен мир, и где живут разные боги. Девочка внимала его рассказам, руки учились незаметно творить узоры, такие, что мастерицы прицокивали языком. А северянка за работой душой и разумом уходила в свою мечту, где была мама. Правда, с годами образ Хельги слился с образом Самсары. Они обе стали как одна, и путешествовали с девочкой по мирам, нарисованным Имком. А когда он ушел… Без него вдруг вырос вокруг Манат забор, и не перебраться через него. Дор не любил Вольные города. Не умел он, как брат, принимать новое, приспосабливать под жизнь варанов то лучшее, что имелось у жителей У Моря. Однако, эта нелюбовь не мешала появлению в араде вина и масла, и не мешала и продаже кожи и ткани, зерна и лошадей. Просто историй стало меньше. Только ходоки и сказывали, что происходит на свете, но не у всех был талант Имка рисовать словами настоящие картины. Но нельзя жалеть! Имк за своей мечтой ушел. Здесь ему роль всегда второго только и была уготована после смерти Нура и того, что случилось с Зауром. А второй арадов сын хотел мир посмотреть, стать первым в том, что ему нравилось больше всего — в науке, что развивалась в Вольных городах и Империи. Когда он сказал о своем решении, Манат долго плакала, но сама вышила ему три рубахи. Смуглый долговязый юноша на прощание прижал сестру — подругу к груди, а в карман ее большого фартука сунул свиток. По нему летели птицы, плавали чудные рыбы, только все маленькое, брат сам нарисовал эти картинки углем, который правда со временем начал осыпаться. А еще там были цифры и буквы. Только если буквы забывать стала Манат со временем, то цифры наоборот силу набирали. А уж красавцев осьминогов, больших акул, длинношеих жирафов ей никогда не забыть. Помнила девушка и про чудные корабли Имперские, и про снега на севере, которые может и сама видела, да разве вспомнишь теперь, и про густые леса на западе, и про пустыни полные песка. Потому, наверное, сложнее узоры получались у девушки, ведь помогали Ман не только рассказы названного брата, но и фантазия. Что должно быть на рубахах воинов? Мечи, светило, сильные кони да гордые олени. А кто видел львов, победить которых в Империи великая честь? А носорогов, которые могли уничтожить армию врагов, по словам Имка, а слоны… Это ещё больше отдаляло Манат от остальных, хотя дети к ней тянулись. Таша и Нуда не мешали северянке рассказывать о том, что та услышала от Имка, ибо это могло хоть и ненадолго, но дать покой обитателям дома от неугомонной стаи деток. Как там Имк? Как получает весточки от сына Самсара, видно по ней, сразу улыбается теплеет. Как и от Сати… Полог хлестнул по стене, заставив Манат вздрогнуть.  — На сход зовут, — заглянула в комнату чернавка. — Отнеси вина! Северянка удивлённо дернулась.  — Кто приказал?  — Арад Дор, — чуть встревоженно ответила девочка. — Самсара велела — иди медленно. Они уже хорошо приложились к чашам. Могут и забыть. Неспокойна первая жена. Первым порывом было исчезнуть, оседлать Ракушку и уехать, только ворота заперты давно. Да и Дор будет недоволен. Видать действительно крепко вцепился в нового зятя арад, решил ублажить — диковинку показать. Любят люди на диковинки любоваться. Потому и не хотела Манат замуж. Все глазеют, вот вроде и своя, а после нее бабы на воду руками машут, чтоб не попортила чего. Как же мама с этим жила? Но делать нечего! Отряхнув подол, девушка встала и, оправив рубаху и халат, пошла к выходу, прихватив за изогнутую ручку тяжелый кувшин полный пахучего летнего вина. Чернавка шла рядом, то и дело опережая девушку и дожидаясь хромавшую северянку. Возле самого полога накатило волною на Манат странное чувство — будто в омут холодный в жаркий день ныряешь с головой. Вспомнилось, как на Большом араде взяла она тяжелый кувшин в руки, как выбрал ее Кудаг. Хельга не угадала. Красотой особой не расцвета девушка, не взяла ее от матери. Вздернутый нос, тонкие губы, светлая кожа, которая только обгорала на солнце, не желая становиться смуглой, да и роста невысокого Манат получилась. Может из-за хромоты, а может из-за чего другого. Любая варанка и улянка будут краше для смуглых широколицых варанов. Им же что надо? Коль не воин девка, то должны быть бедра широкие для потомства, груди большие для молока, стан тонкий по младости, глаза долу, губы пухлые, алые, чтоб было к чему приложиться. Украшений, которые полагались арадовым дочерям, у Манат не было, кроме тонкой полоски вышитой ткани, удерживающей волосы и не дававшей им падать на лицо, да амулета, подаренного Самсарой — Бронзовое солнышко на груди переливалось в свете огня и согревало почти как настоящее. Тряхнула головой Манат. Нельзя гневить хозяина и гостей. Полог отдернулся, как когда-то на Большом араде, и девушка шагнула в забитую гостями и обитателями Дома комнату. На ее появление никто внимания не обратил, все были заняты, да и то, что происходило в кругу у большого очага заслоняли от глаз широкие мужские спины. Манат похромала к тому месту, где должна была быть Самсара, протискиваясь между спинами гостей да воинов и стеной. У самой же стены по правую руку от Дора сидели старший сын его Хутат и Самсара. По левую — Таша и Нуда. В комнате повисла тишина, какая только возможна при таком скоплении народа. Рассказ одного из воинов-гостей привлек к себе всеобщее внимание. И прислушавшись, Манат удивленно замерла, осознав, почему так бледна в тусклом свете Самсара, почему поджаты губы первой жены. Девушка приподнялась на носочки, опираясь свободной рукой на плечи впереди стоявшего воина, все равно однако мало что увидела, лишь край низких столиков, вокруг которых на циновках сидели самые главные гости.  — Уж восемь лет не повинуются Вольные города Империи. Уже пять лет, как Империя изнутри кипит. Чародеи, говорят, власть захватить хотят. И вот — вот захватят. Боятся Вольные, что обратят Темные свой взор на их города.  — А там и в Степи их в гости жди, — седой морщинистый первый воин Дора опустил тяжелую ладонь на стол.  — А бог-то безжалостен, Копья уж сколько лет не дает. Прогневался на что-то…  — Царев арад опустел! Северные объединились и пришли на его земли. Угнали в полон и подчинили себе некогда сильное племя.  — А как же царь?!  — Мертв…  — Северные хотят все больше земли, богатств, сыто жить думают. Все, кто южнее больших озер, для них теперь враги.  — Нур говорил о таком, — зашумели воины.  — Кто ж станет во главе? Кому пророчат? Неужели брат на брата пойдет?  — Соберется Большой арад раньше, будут решать кому во главе встать!  — Так кто же?  — Да много кто, — заговорил жених Аляси. — Западные, что ближе всего к проклятущему лесному народу. Мы. Логов арад. Сильно потрепали его. Но выстоял. Логово племя живучее, а пятый сын старого барса нежданно-негаданно угодил туда, куда только боги предвидеть могли. Он теперь во главе арада встал.  — Кудаг? — удивленно посмотрела на жениха Алясы Самсара.  — Да, он с отцом моим Рогаем сговорился, теперь границы наши и его под оком двух племен. Ждем, что и ты в стороне не останешься, арад Дор! Манат прижала к груди тяжелый кувшин. Вот как жизнь повернулась! Ведь горд и правилен Дор был не меньше Нура, но не разделял страха брата перед Севером. Помнила Манат про желание Нура объединить варанов перед опасностью, даже самой дорогой ценой — передав власть в одни руки. Дор не поддержал начинания брата, да и все затихло через пару лет после смерти Нура. А вот как решила судьба… Лицо арада Дора сейчас заострилось и потемнело. Он не одобрял решений брата и не осуществил ничего, из того, что предложил тогда Совету Нур, так неужели же он оказался прав? И теперь ждет всех… Война. Боги! Но пока все это зыбко, как утренний туман в оврагах, для давно не воевавшего арада. Сейчас и Самсару и Манат больше интересовали Вольные города. Имк! Названный брат давно уже не подавал весточек.  — Недавно довелось мне на свадьбе нового Логова арада гулять. Первой женой стала Кудагу Вишня, сильная воительница, дочь царя, выжившая после резни, что учинили Северные, — заметил жених.- Но у тебя, Дор, достойные воины, говорят, девки стреляют неплохо. Схлынуло волнение удушливое, как от ветерка туча комарья над головой. Засмеялись гости. Не ушло, нет! Но отпустило чуть сердце волнение. Манат вздрогнула и отшатнулась. Море спин и голов зашевелилось, скрыло от нее едва начавшую поворачивать голову Самсару.  — Вот эта? Мужчины перед ней расступились и Манат неожиданно оказалась на виду у толпы, заинтересовано ее оглядывавшей.  — Чудна! Видел я много северян с их кораблями, здоровы, как медведи, лошадь под ними порой жаль. Но девок их видеть еще не доводилось. Прячут. Хм… Как луна, бледная, маленькая, — смуглый молодой жених окинул девушку насмешливым взглядом. — Как они там вас не передавили, пока потомство делают? — дружный гогот заполнил комнату. Аляся, сидевшая рядом с женихом, поджала губы. — Хорошо стреляешь, говорят! Ман поклонилась. Права Самсара была. Женам его нелегко придется. Алясе быть первой, может и хорошо, но не только ласки первым больше достается, но и боли.  — Я ее помню, правда, такой, что она и лук не смогла б натянуть, — воин, сидевший недалеко от жениха, поклонился араду Дору. — Может быть, если б арад Нур не передумал, сейчас породнился бы ты, арад Дор, с моим братом. Что-то знакомое в чертах лица одетого в плотный кафтан худощавого мужчины мелькнуло. Может разрез глаз, может складки-морщинки возле самых уголков губ…  — На все воля богов, молодой Куралай, сын Логов, — Самсара вежливо склонила голову.  — Права, госпожа, — брат Кудага вернул вежливый поклон. — Моему араду нужны сильные воительницы. Уверен, арад Нур умел видеть будущее. Нежной и хрупкой Манат было бы тяжело воевать. Такая дева достойна спокойного дома. Воины одобрительно зашумели. Только боги веселья не одобрили. Ужасный грохот заставил содрогнуться стены Большого Дома. Люди в ужасе замерли. Чернавка, разносившая вино, рухнула на колени и прикрыла руками голову. Вино разлилось по столу кровавой лужей.  — Гром…  — В разгар зимы!  — На свадьбе! Самсара вскочила, прижав руки к груди. Заволновалось людское море. Аляся покачнулась. За стеной послышались крики и лошадиное ржание. Рука Манат стиснула ручку кувшина. Черная вестница Макуты принесла на хвосте гнев Бога. Сыр нетронутый уже обратился камушком у входа в землянку ведуньи. Того не ведали ни Манат, ни Самсара. Но заслышав страшный гул, шедший с небес, первая просто испугалась, а вот сердце второй в ужасе зашлось, едва не остановившись. Глава 3 Лёгкий утренний ветерок заблудился в высоких стеблях орхидей. Кто бы мог подумать, что у такого хрупкого, нежного цветка могут быть такие толстые, мясистые листья? Будто уязвимое соцветие одарено богами такой защитой специально… Воплощение совершенства только зацвело, а его аромат уже наполнил все вокруг, заигрывая с остальными своей сладостью, не оставляя и шанса на победу. Да, такому нужна защита! Соседи явно недовольны новыми обитателями маленького садика, даже розы отвернули свои пахучие головки, выражая негодование. Но помимо горделивости и заносчивости розы еще и любопытны, как и люди, и наверняка следят царицы цветов за тем, как бурлит-живет давно уже проснувшаяся Столица. Да… Великий город пробуждается каждое утро несмотря ни на что, ему все равно, чья колесница пролетит сегодня по мощенным центральным улицам и чей стяг взовьется над раскинувшимся на высоком холме средоточии власти, если есть хлеб, зрелища и крыша над головой хотя бы у половины его обитателей. Только стерев с лица земли этот человечий улей, и можно его успокоить, а пока ему надо творить историю. Домэна откинула тонкое покрывало и сладко потянулась. Несмотря на жару, она любила укутываться, так чувствуя себя более защищённой, привычка эта зародилась, когда руки отца разжались, а пальцы Темного железным кольцом сковали запястье девочки. Принцесса ли ты или дочь важного сановника, если в сердце твоем бурлит Тьма, тебе надлежит быть отлученной от мира, до тех пор, пока обретшие силу не станут тисками, заключившими в себе мощь, как железные тиски заключают огненный металл, и до тех пор, пока не смогут носители дара направлять силу по своему желанию и не во зло. Не во зло… Это клятва. Так писали во всех свитках, так говорили ежедневно, ежечасно наставники. Так она привыкла думать. Только казалось иногда девушке, что произнося это, она даже не осознает смысла фразы и уж тем более этому правилу не следует. Кстати тогда, когда разомкнулись пальцы отца, почти год она была предоставлена книгам и одиночеству, участь смирению, спокойствию и… общению с единственными собеседниками — цветами. Этих болтунов и молчунов Домэна будучи ребенком полюбила, но не стоящих в вазах, а укоренившихся в земле, где растения были живы и счастливы, как она когда-то… Хотя условия у Темных были поистине императорские, а особенно это касалось детей, и бедняки, из тех, кого коснулся бог, быстро забывали, что такое голод, холод. Но любимой дочери Элкоида и так не обделенной ничем, кроме внимания родителей, безмерно любимых ею, было этого мало. Потому… А потому ныне Домэна одна из тех немногих под небом, кому защита была не нужна, в отличие от хрупких орхидей. Она сама могла её милостиво даровать другим и стоила эта милость дорого. Только привычка укрываться осталась. Что ж, у каждого свой изъян! Пахнущая хвоей и жасмином вода в бассейне охладила разгоряченную кожу, тонкие простыни промокнули влагу, порыжевшие со временем локоны в умелых, но подрагивающих руках убраны в высокую прическу. Домэна не любила рабов и не доверяла им. Ею волос и кожи касались только руки свободных. Эрот посмеивался над этим ее желанием, приговаривая, что дочери высших родов считают себя при ней даже ниже рабов, потому что не способны никак повлиять на свою судьбу. Раб хотя бы может купить свободу, а они обречены. Девушку это злило, ведь никто из прислужниц не был ею обижен, она никогда не повышала голос, да того и не требовалось, но после слов наставника Домэна стала замечать в глазах тех, кого она считала практически равными себе, страх и подобострастность, большую даже, чем у рабов, что ухаживают за садом и дворцом. Забавно… Наследники тех, кто держал плетку, больше рабы, чем те, по кому эта плетка не раз проходилась своим змеиным концом. Домэну тогда покоробило от сделанного ею открытия. Она уже готова была изгнать их всех и делать все сама, будучи воспитанной в обители Темных, она умела все, что надо знать женщине, но что-то остановило, и сама одаренная не могла найти на то ответа. Эрот с мягкой улыбкой заметил, что-то есть неистребимая боязнь одиночества и неистребимое желание, присущее девочке — искать себе подружек, и оно живо в ней, как и в любом человеческом существе. Девушка не отрицала, он был слишком мудр. Эрот… он был не просто ее наставником, он был той самой главной причиной, по которой любой желающий заполучить Домэну останется ни с чем, а ведь семнадцать лет -возраст девушки на выданье. Она любила его, осознавая в полной мере, кто он и кто она, но не оставляя надежды заполучить его в свои руки. И, пожалуй, бесполезность этих попыток бесила и заставляла ее пылать больше всего. Эрот был похож на того отца, каким она помнила Элкоида, до того, как рука родителя разжалась, до того как Капелька упала во Тьму. Сила, мудрость, властность и спокойствие его казались присущими божеству. А лёгкая седина в смоляных волосах заставляла задыхаться от желания коснуться. Она не раз и не два видела, как он склонялся над свитками, выслушивал донесения, она стояла рядом с ним, когда того требовали обычаи. И каждый раз она трепетала, как лист на ветру. И каждый раз безнадежно ждала, что его рука коснется ее щеки, а губы ее губ. Домэна не прогнала девушек, еще и потому что ей хватило мудрости осознать — она сама рабыня среди рабов. Каждый раб по-своему. Закрытая каста Темных не предполагала, что у Эрота будет жена — простая смертная, многие вообще не считали необходимым заключать брак. Но Эрот, как назло, оказался иным. Шепотки за спиной не раз говорили о том, что он преследует свои цели, и молоденькая послушница, ставшая ему супругой, лишь шаг к тем вершинам, которые он себе наметил. И на вопрос, почему не она ему жена, ответа Домэна так и не находила.  — Госпожа моя, к вам Даровин, по вашему приказанию, — рабыня низко поклонилась, стоя на пороге, боясь ступить на шаг дальше и так и замерла со сгорбленной спиной у дверей.  — Зови. Мужчина, вошедший в личные покои Домэны, мог бы привлечь внимание женщины. В мирное время он не носил доспехов, но и без них он был хорош. Мускулист, осанист, с колючим ежиком черных волос. Сын знатной семьи, у которого был талант стратега и желание воевать за свою страну. Что-то мелькнуло в нем от… Домэна скинула наваждение, горящее вожделением к наставнику тело — плохой советчик. Но она добьется своего.  — Моя Госпожа, — мужчина преклонил колено и опустил голову.  — Командующий, — шелк платья заскользил по мраморному полу. — Присядьте, — Домэна указала на небольшой балкончик, столик на котором был уже уставлен вином, фруктами и пахучим козьим сыром, который предпочитал гость, подушки на коврах взбиты, а со стороны сада между перил мелькнули фигурки танцовщиц.- Мне бы очень хотелось поближе познакомиться с вами. В глазах мужчины на мгновение зажглось то, что так ценил отец — проницательность. Но командующий был прекрасным стратегом, и через удар сердца взгляд смягчился и покрылся задумчивой поволокой. Гость разместился на мягких подушках. Пора было начинать разговор к которому Домэна готовилась не один день. Ей нужна была Степь. Она когда-то обещала ее отцу. Именно там она и получит своего Эрота *** Сменился на утро мороз холодным дождем, заставив утробно чавкать под ногами землю. Если и был где снег по оврагам вблизи городища, то схлынул, точно весна уже на пороге стояла, избавлялась от грязных зимних лохмотьев. Только крепкий лед речной еще держался, но стонал, трещал под напором запертой темной воды. Так стонало и сердце Аляси. Грозный рокот небес — недобрый знак. Чтят вараны богов, не предают заветов предков, оттого и помогают создатели детям своим, указуют, соглашаются или не одобряют. Гром — страшный бог, небесный воин, воителям он и покровительствует. И то, что до ужаса напугало женщин, воины восприняли с улыбкой, прочтя в том благоволение. Но для сердца девичьего ничего хуже придумать было невозможно. Аляся, смотревшая на черноокого поджарого молодца с носом, как у орла, украдкой ласковым полным надежд взглядом, вдруг обратилась тихим призраком, что бродит по полям сражений, где настигла его смерть, и не находит себе покоя, коль не похоронили его должно в родной земле. Страшно ей стало, точно заглянул ей в глаза Гром и сказал, что не будет она Лропу ни первой, ни второй женой, дети их не побегут по цветущим степным просторам, не сядут на скакунов, не натянут тетиву. Ожидание чего-то страшного надвинулось на замерших женщин, как грозовая туча. Манат не была глупа, и сердце ее не было слепо. И хоть любила она мчаться через поле, когда за спиной гремели гневные боговы барабаны и ударяли в землю огненные стрелы. Но знала всегда она, что успеет, укроет ее скала, дом. А от этого не спрятаться, не умчаться на верном коне. Знают женщины правду наперед! Но глаза закрывают, может, не хотят говорить до поры, дают шанс богам поменять будущее, передумать. Едва коснулась щеки Аляси рука ее мужа, едва вкусили воины вина, как им уже радости пира было не омрачить, тогда встала Самсара и удалилась. Прошла тенью мимо Манат. Не удержалась дочь — пошла за матерью, готовая хоть словом, хоть делом поддержать. Самсара шла по темному холодному коридору, точно богиня смерти, та самая, в честь которой и назвали северянку степняки. Только считали вараны да уляны, что обличие ей — темная дева с бледным ликом, чье тело укрыто черными хламидами, но северянке всегда казалось, что не того цвета смерть, что белы ее одежды и, как туманы, стелясь за нее, укрывают, прячут уходящую душу. Гулкие шаги первой жены отзывались эхом в какой-то тягучей страшной тишине, и хоть полон был дом смеха, свиста и песен, она вокруг Самсары застыла, как вода озера, что спряталось в лесной чаще.  — Мама! — голос Манат дрогнул. Позвала и сама испугалась, будто окликала саму смерть.  — Иди к сестре! — голос Самсары не был похож сам на себя. Сильный и переливчатый был голос первой жены, а тут, будто больная ворона каркала, что не ела, не пила, и все сидела и сидела на суку в ожидании конца. А когда засветлел горизонт — очнулись могучие воины после песен и плясок во славу новобрачных, Села в кибитку Аляся с покрытой чистым белым покрывалом головою, ей быть еще чистой и нетронутой до прибытия в дом жениха. А Лроп в дань уважения к предкам покрыл голову жены плотной красной тканью, украшенной узорами и бусами, стеклом и бронзой. Накидка звенела, только невесело было это бряцание для Манат, слышалось в нем что-то от погремушек посоха Острохи, что воздевает шаманка к небесам, отправляя нового воина в дружину к богу Мечу. Прощались женщины уже в кибитке первой Лроповой жены. Должна была сказать что-то нареченная будущего арада, а сказать Алясе нечего. Оттого еще тягостнее было Манат и всем сестрам и женам Дора, что пришли проводить красавицу дочь. Самсара уж нашла бы что сказать. Мать умела утешать. Но не было ее.  — Не горюй, сестра! Бог мудр! — взяла на себя смелость проронить первое слово северянка. Аляся оторвала взгляд от своих рук, сложенных на коленях. Она долго смотрела на Манат полным тревоги и страха взглядом и, разомкнув уста, удивила всех  — Научила бы меня вышивать тех морских гадов, что у тебя на свитке? Все приоткрыли рты от изумления.  — Я все печалилась, что не успею научиться достойно вышивать. А теперь будет время. Манат удивленно замерла, но сердце ее не было жадным.  — Научишься, — северянка села рядом с девушкой. — На, бери. Перекинутая через плечо сума, с которой не расставалась Манат, зашуршала, забряцала и явила на свет завернутый в холст подарок Имка, который берегла девушка пуще глазу. Но если это так важно для Аляси, почему не отдать? Да и знала Ман каждый штришок и символ. Были полны благодарности глаза Аляси, будто этот свиточек, для нее был большим кусочком дома и ее прежней жизни, чем все иное, что отправлялось с ней в путь в чужой арад. Эзгиль присела рядом с девушкой, поглаживая по плечам морщинистыми скрюченными руками.  — Утешься, красавица, бог мудр, будь достойной девой и верной женой. Пусть наука Самсары да матери твоей будет тебе в помощь. Помни, где твой дом теперь, но память храни о месте, где ты родилась. И вот тронулась кибитка, загоготали всадники, благодаря за доброту и дар великий новому араду — жену достойную, и скрылись в степи. И вроде бы спокойнее на душе стало, вроде успокоился Великий… но только разрезало небо молнией на юге. Затрещало оно, как раздираемая сильными руками ткань, вот-вот лопнет. Как бы не просили смертные, а бог… у него свое на уме. Глава 4 Мужики да бабы… каждый мир по-своему видит. Мужи, что молодые, что старые, порадовались божьей благодати и покровительству, тому, что хорошего зятя нашел себе Дор — Лропов отец был славным вождем, достойным воином, сметливым и умным хозяином, которому благоволили земные и небесные силы. Сын его подавал надежды не утерять эту власть. А то и прибавить, глядишь, сможет. Такое родство дорого стоит. Порадовались вараны, да и принялись за свои дела А вот жены и дочери испуганно поглядывали на небеса, скрывшиеся за серыми облаками, моросящими холодным дождем, и капли воды сбегали по щекам дев, точно горькие слезы. И не объяснишь ведь, не расскажешь! Не поймут мужья да сыновья, отцы и деды женских страхов. А ведь как уехала Аляся, замерла Степь, застыла, будто сковал ее лед, даже ветер, и тот утих. Но более всех волновались Остроха и Самсара. Жрица, все кричала- пела-шептала заклинания да молитвы, все бросала ивовые прутья на каменный алтарь, прося предсказать будущее, скрытое во тьме, чтобы успеть предотвратить плохое. Но с каждым ритуалом только лишь сильнее хмурились брови говорящей с богами. А одним ранним утром замерла Остроха перед крыльцом Большого Дома, воздела руки к небесам и попросила у Дора, хотя скорее потребовала именем богов, во славу правителей мира большую жертву, ту, на которой приносят в дар много лошадей и коров. Качал головой арад, противился ритуалу, что проводят вараны лишь по весне и перед важной битвой, но разве же мог он возражать, когда требует того говорящая. Заявил вождь, что взметнется дым костров в небеса, и будет большим дар — десяток лошадей и десяток коров, но… как только явится Светило! Большой дар, не поспорить, но сколько ждать! Дор, как и всякий хозяин, заботился не только о земном, но и о небесном: вдруг столь богатую жертву не получат боги, не пробьются хвалы и мольбы сквозь толстые облака! Да и что говорить, считал про себя арад то глупыми страхими, но говорящий с богами, когда он в силе, не имеет пола и принадлежности, оттого отказать арад не мог. Ибо обидеть вестника на земле, значит обидеть самих богов. Но и не хотел Дор поступаться своей уверенностью. Тогда пришла молить и Самсара, пыталась она воззвать к благоразумию вождя. Но чем больше просили женщины, тем меньше получали. Нур никогда не был столь упрям и непреклонен, когда говорила Остроха, а уж если просила Самсара, то стоило пару вздохов сделать, как все уже сделано, что надобно было второй жене. Дор же считал себя хозяином, тем, кто вправе отказывать! Тревожились общинники и воины. Всем помнилось, как покарал арад Нур старуху, одержимую богами или духами. Да, во власти арада убивать того, кто покусился на его семью и его племя, но мог Нур и не убивать, не окроплять заклятой кровью священное место… тогда. Кто знает, почему досточтимая женщина, чьи сыны и дочери проливали кровь за племя, вдруг бросилась на чужачку. Только дор теперь тоже шел против богов, раз отказывал Острохе и Самсаре. Все помнили, но все молчали. Раз жрицу и Первую жену не слышит, то видно ему бог Меч свое твердит. Как назло, и небо на мольбы женщин не отвечало, а, кажется, лишь серело и мрачнело все больше с каждым днем, все тщательнее пряча за толстой стеной светило. Манат все время, кроме поездок к Макуте и Зауру, проводила за станком или вышивкой. На сердце у девушки было неспокойно, но страх размывался мягким ходом нити, потрескиванием лучины и тихими песнями старой Эзгиль. В конце концов Самсара с Острохой, беспокоились и за урожай, и за то, что затопит обиженная река хорошие луга, и что загорится амбар от сильного ветра и хулигана-огневика. Но они всегда находили способ, если не предотвратить беду, то хотя бы уменьшить вред от нее. Потому… Эх, может быть и не волновалась бы Манат совсем, но больше матери и жрицы пугала ее Макута. Все смотрела ведунья вдаль, когда прогуливались они с Зауром, вздрагивала частенько от лесных звуков. Но молчала! Лишь крепче кутала варана в теплый кожух. И все чаще просила Манат уезжать засветло. Резвые копыта Ракушки стали единственной связью первой жены и сына с ведуньей. Едва приехав и передав еды да того, что заворачивала Самсара в лоскуты и куски кожи, Манат уже стрелой неслась обратно. Заура едва видела за время своих коротких наездов северянка. А мама… Самсара частенько не спала, лежак ее пустовал вот уже которую ночь после отъезда Аляси с женихом. Просыпалась часто Манат, а заснуть не могла, и в тревоге казалось северянке, что в свете лучины по стенам комнаты, увешанным шкурами, ползали тени предков — защитников, дотрагивались черными пальцами до спящих, и будто вздрагивали живые, только не понимали, о чем предупреждали их ушедшие, не просыпались. Не говорили о своих снах по утру. Угнетали эти тени Манат. Знать, не додали чего-то вараны своим кровным, а ведь исправно приносили дары тем, кто охранял арад от злых чар. Девушка чувствовала, что такие же тоска и тревога только сильнее и страшнее охватили маму. А когда неспокойна была первая жена, ткала она холсты. Однажды ночью не вытерпела девушка и, тихо встав с лежака, пошла вслед за улянкой. Иногда хромота детская даже удобна — еще ребенком научилась Манат ходить тихо, как мышка, чтобы не получить подзатыльник от воинов, которым положено в доме грома несущегося стада не слушать, а на самом-то деле их цокот мышиных когтей заставлял вскакивать и хвататься за меч после долгой отлучки из городища. Манат научилась ходить неслышно, не так, конечно, как те, у кого все с ногами в порядке, но все же. Но если всю правду говорить перед ликом богов, то Манат никогда от подзатыльников не страдала и не пострадала бы, наверное, даже если бы гремела, как вражья колесница. Ведь имея право прикрикнуть на девку в любой момент и за любую оплошность, воины никогда ее не трогали. Еще Сати шутила, что де боятся суровые воители гнева первой жены. Может и правда то, но казалось Манат, что не хотели мужи гневить своих богов. Как бы это обидно ни было, с каждым летом лишь усиливалось чувство, что для них она — мало что чужачка, так еще и обиженная. По привычке мягко переступая с изувеченной ноги на здоровую, прошла Манат тихо-тихо по коридору туда, где слушала когда-то рассказы Имка о разных чудесах, какими только полон мир и о каких знал имперский его учитель, где рассказывала об этом мире Сати, где учила ткать ее мама. Она нашла первую жену там, где и ожидала. Умелые пальцы Самсары двигали нитку сквозь натянутую тетиву — водопад таких же нитей, надавливали прутом, подтягивая нить к уже готовой части полотна. А ведь взгляд улянки замер на лучине. Ей не надо было следить за ходом иглы, точно она и так знала, куда попадет. Это пугало северянку, как и то, что постарела на глазах улянка. Эзгиль однажды прошептала, что совсем не Остроха отводила всякое зло от арада с момента своего появления тут. Не все смогла Самсара, но ведь она и не бог. Хотя, кровные братья-сестры варанов — резвые кони при ней даже смирными становятся. Не стала окликать Манат Самсару, села тихонечко на скамью у двери. Темновато, но северянке не привыкать, работа незаконченная — вышитая рубашка Дорова лежала на большой корзине, накрытая чистым кусом полотна, которому еще только предстоит стать платком. Долго в тиши шуршали нити и слышалось дыхание улянки, Манат уже погрузилась в свои думы, но вдруг вздрогнула: заговорила Самсара, заставив девушку даже дыхание задержать.  — Заходил однажды в арад купец. Нур сидел с ним за большим столом, что вынесли из Большого дома воины. Все по чести для гостя, как попросил: он и ел, и спал, и жизнь видел только под небесами, не желая другой крыши над головою. Он пил вино, что привез. Немного, маленькими глотками. Он видел много городов и народов, пахло от него специями будто купался он в них. И казалось, что весь он какой-то чужой, не человек точно, и знает и видит он все совсем не так, как мы. Насытившись, гость запел дивную песню на чудном языке, сильным, но нежным голосом, таким, что у любой девы сердце забьется быстрее. Долго пел, никто не смел прервать. Все заслушались. Едва застыли последние звуки, как сказал мой арад: «Я слышу в песне твоей вой ветра, гул барабанов, топот сотен и тысяч копыт, в ней победы и великая награда. В ней сила и честь. Но и… тянет от нее тленом и холодом». Купец улыбнулся тогда: «Каждый свое слышит, воин слышит битву, купец — доброе путешествие с богатым товаром, дева продолжение рода и трепет сердца рядом с любимым. Но в конце за всеми приходит Манат. Она одна отмеряет лета, ее не уговорить, ведь ей не приносят жертвы. Даже боги боятся ее. Ведь целый мир тоже когда-нибудь умрет, ибо так было задумано». Самсара опустила голову. Толстая коса соскользнула с плеча и упала тяжелой змеею на колени улянки.  — Я тогда подумала, что глупость он говорит, разве может быть конец всему, а теперь знаю — может. Все исчезнет. И мы, и море Злое, и Степь… все. Только купец тот не зря спал под открытым небом, не зря бродил по земле. Он любил жизнь, и его не остановило то, что все сгинет. Ведь он не только жил сам, но и давал жить другим, кому-то дарив наслаждение от вина, которое привозил, от шелков и пряностей, кому-то усладой были его рассказы. Больше ничего не сказала первая Дорова жена. Мудра была Самсара, а Манат молода, не поняла она сказанного ей. Тогда не поняла… *** Гул и крики разбудили северянку в самый разгар ночи. Дождь хлестал по крыше, точно погонщик плеткой нерадивую скотину, дом подрагивал от резких порывов ветра, щели стонали голосами духов. Испуганно сжались жены и малые дети на своих лежаках, скинула теплый кожух Самсара, вскочила, и в свете едва тлевшей лучины была она похожа на… ту старуху, что кинулась к Хельге. Это видение-воспоминание настолько ошеломило заспанную Манат, что она отшатнулась, едва не упав. Загрохотал топот десятков ног, послышались приказы и крики. Ожил Большой Дом, точно в большой праздник, но то был какой-то страшный праздник, совсем неправильный. Самсара первой исчезла за дверью, Манат поспешила было за ней, но ее остановила Нуда, крепко вцепившись в руку  — Сиди тут, за огнем следи и за детьми! Голос ее подрагивал, но она когда-то держала меч, и не могла остаться в стороне. Самые малые детишки прижались к Манат, остальные расползлись по лежакам и оттуда, укрывшись кожухами поглядывали на дверь и прислушивались. Манат отчего-то не боялась. Всякое бывает. Недавно вот тоже был переполох. Ночью забил в ворота городища пастух Вандо. Крик его поднял на ноги всех, кто умел держать оружие. Загрохотали копыта, зазвенели мечи, забряцали сбруи и украшения. Вандо, едва отдышавшись, рассказал, что на южной границе арада много всадников напало на пастухов, оберегавших стадо молодых лошадей. Без роду-племени воры с острыми мечами и копьями скрыли лица за страшными масками и платками. Да грабители никогда и не отличались честью и воинским достоинством. Они убивали, не щадя, пастухов, земледельцев-общинников, уводили в полон девок, продавая, как рабынь, тем, кто плыл по Реке с севера на юг. А ведь все соседи и пришлые знали об араде Доре и его сильном войске, каравшем всех, кто не с миром проходил через его земли. Быстро собрались воины, исчезли в ночи силуэты всадников, даже окровавленный Вандо, позволивший Самсаре и Острохе подлечить его, уселся на коня и поспешил вслед за воинами. Долго рыскала по Степи дружина арада Дора, но находила лишь следы, что обрывались в самых неожиданных местах, да трупы лошадей, уведенных и нещадно истребляемых ворами. И вот теперь, наверняка, кто-то принес вести о новом нападении, раз такая суматоха. Арад начинал помаленьку успокаиваться, шум стихал. Таша исчезла за пологом, отправившись узнать, что же произошло. А Манат осторожно накрыла шкурой малышей, клевавших носами, и сама закрыла глаза, вспомнив, что завтра надо кроить полотно на рубаху, и не на одну. Сколько она сделала вздохов? Немного совсем… Когда дом огласил истошный женский крик. И вдруг обрушился на детей и девушку, точно ливень, с небес удар грома такой силы, что вздрогнули стены, а за ним, прорвав тишину, понеслись лавиной полные ужаса крики. Совсем рядом! Дети заплакали. Кто постарше, испуганно зажали рты ладонями.  — Мама! — маленький Врок соскользнул с лежака и бросился к двери. Рука Манат, пытавшаяся ухватить рубашонку мальчика, не дотянулась, и девушка, вскочив, и, как могла быстро, последовала за убегающим ребенком, махнув рукой детям постарше, чтоб не выпускали маленьких. Она нагнала сына Таши у самого выхода во двор, и оба они замерли, забыв, как дышать. Перед глазами их скатывалось к земле большое крыльцо, убегала дорога, рассекшая двор на две части, пылал вдали у самых ворот дом, и огонь готовился наброситься, как голодный барс, на следующее жилище. Метались вдалеке тени людей и лошадей. Только… весь арад должны затопить крики и звон металла, ржание коней и треск дерева, а стояла тишина. Абсолютная. К Большому Дому ползла неумолимая Тьма! Глава 5 Первым очнулся Врок, заплакал, размазывая по щекам слезы. Манат же будто обратилась камнем, ведь то, что рассказывали, как страшную сказку, стало вдруг былью. Вот оно — Черное Зло ползет к ним, как туман с реки. Мягко, тихо, беспощадно. Там, где оно уже воцарилось, не видно было крыш и стен домов, они слились с беззвездной ночью, исчезли. А ведь там, через несколько жилищ, должен был стоять дом гончара Гуаша с приветливым дымком над крышей, но на его месте уже Тьма.  — Мама! — заголосил малыш и вцепился в руку северянки. Манат шумно вдохнула, сердце сорвалось в галоп. Может спрятаться в доме, тут Зло не достанет?! Ведь есть огонь и крепкие стены с добротной крышей. Только вдруг осознала девушка, что услышала бы уже детский плач, крики женщин и мужчин, укрывшихся в домах, что поглотила Тьма, но их не было, ничего не было. Стучит сердце у самого горла. Накатывает страх, нет от него щита. Двигалась северянка, как пущенная уз лука стрела, что уже не зависит от руки стрелка, само по себе жило тело, само себя довело вместе с Вроком до комнаты, где сидели дети. Нуды нигде не было, ее будто уже пожрала ползучая мгла. Что же делать?! Метались мысли, искал разум выход, но не находил. Может бежать во двор? Но путь к воротам городища отрезан! Может на лошадях? А если там враги?! Да и Тьма… Может во внутренний двор? Но там сплошная стена и склон холма, нависший над замершей рекой, каменный забор, через который не перебраться, а если и перебраться, то упасть с высокого утеса на недобрый речной лед. Что-то надо делать! Манат дернулась было к выходу, но дети, ничего не понимавшие, хотя Врок кричал им о черной метели, но чувствовавшие надвигающийся ужас, заверещали. Где-же все?! Неужели пали?! Боги!  — Надо бежать! — голос северянки дрожал. Хорошо, что дети, привыкшие подчиняться старшим беспрекословно, бросились за ней. Даже Рияна, которой только минуло девять зим, а уже та еще спорщица, сейчас бледная с дрожащими губами, схватила самого ленивого малыша за руку и потянула за собой. Коридор Большого Дома тонул во мгле, еще не той, что ползла по городищу, но настолько же страшной. Вот и выход! Туман клубился уже у самого Большого двора. В нем что-то шуршало, глухо скрежетало, будто молол кто-то зерно в жерновах. А может так и было, да только не зерно то, а людские души. Все знают, что делать, если напал враг, живой, на коне с копьем да мечом или жалящей стрелой, но никто не учил, что делать, если придет Тьма. Вот Манат и не знала что делать! Тут дети, сгрудившиеся у выхода на крыльцо, пискнули от ужаса и, зажав рты ладошками, отпрянули назад, едва не сбив девушку. Молодцы, лишний шум может привлечь смерть! Манат рванулась вперед. Из оружия у нее был только нож бронзовый, которым она обычно освежевала мелкую добычу. Но один взмах она сделать успеет, пусть и из-за угла.  — Все тут? — послышался едва узнаваемый, но такой дорогой для северянки голос. Девушка выглянула из-за стены и лицом к лицу столкнулась с Первой арадовой женой. Вряд ли бы узнали те, кто мало знал Самсару, в этой израненной женщине прекрасную улянку. В лице не кровинки, запали глаза, стали провалами бездонными. Халат разодран, ноги босы, расплелись тугие косы. Только спустя пару ударов сердца поняла Манат, почему все это видит она, да так хорошо. Самоцвет на рукояти кинжала — знак Хозяйки Дома горел алым, точно кровь, огнем.  — Быстро! — прокаркала женщина. Не было времени спрашивать и говорить не когда было. Все послушались. Манат послушалась беспрекословно, как до этого дети ее саму. Самсара быстрым шагом направилась по коридору мимо воинской половины в сторону кладовых. Чуть отставая следовали за ней дочь и дети. Едва откинув полог, ведший на внутренний двор Большого Дома, первая жена сорвалась на бег. Ноги ее скользили, царапались босые ступни о черепки, торчавшие из мерзлой земли, следы тянулись за улянкой и, кажется, крови в них было больше, чем снега. Но она будто и не замечала того, лишь все сильнее горел в ее руке кинжал с самоцветом. Вбежали они в самый дальний амбар. В нем, как и в иных, была вырыта в плоти холма глубокая яма, обмазана она была глиной, прокалена огнем, так что почернели стены, уложенные сверху прутья тоже обмазали глиной, и теперь то был «мешок» для хранения зерна, совсем, закончили его нынешней глубокой осенью, потому и засыпали лишь на треть зерном. Вел туда узкий лаз, куда едва один взрослый мужчина протиснется, да и то плечами повести придется. Клали на него сплетённые толстые ивовые прутья и засыпали землей, да утаптывали хорошо, чтоб мыши да вода не попортили драгоценные запасы. Самсара воткнула кинжал в мерзлую землю и бросилась туда, где лаз обозначен был придавленный камнем. Манат едва ли верила собственным глазам, но откуда только силы взялось у улянки, ведь то, что приподнимают с трудом трое, а то и четверо здоровых воинов, она сдвинула одна, только рыка ее звериного испугались дети больше, чем непонятной тьмы и тишины позади. Черный зев ямы пахнул запахом зерна и теплом.  — Быстрее! — приказала улянка, указав сгрудившимся семерым Доровым отпрыскам на черный провал.  — Но там нечем дышать, зера (главная мать), — прошептала было Рияна. Но одного взгляда Самсары хватило девочке, чтобы первой броситься к узкому входу и потянуть за собой братьев.  — Тут точно не надышитесь! — прокаркала Самсара. Когда последний ребенок исчез в дыре, Манат схватилась за деревянный ковш у стены, хотела помогать двигать крышку да присыпать,  — К ним! — схватила за плечо северянку и подтолкнула ее в сторону лаза Самсара.  — Мама! — неверяще посмотрела на арадову жену девушка.  — А кто им крышку откроет? — с трудом уже произносила слова улянка, будто кончалась в ней сила жизненная, уходила, как вода через разбитое донышко кувшина. — До последнего не выходите, пока совсем видеть не перестанешь! — в ладонь Манат лег кинжал с кроваво-красным камнем. Глаза Самсары окрасились в тот же цвет. А может вот такая она, Богиня Смерти. — Не уберегла я детей. Проклята я, — прохрипела Самсара. Черные волосы упали на лицо, сделав ее похожей на безумицу. — Если… — пальцы улянки впились в запястье названной дочери, — боги смилостивятся, сделай то, что я должна была сделать. Может простит бог, снимет с земли наказание. И ты меня прости, что такой груз на тебя перекладываю.  — Мама! — дернулась было северянка, поняла она, что прощается с ней мать. — Я не могу…  — Ты моя дочь! Ты все сможешь! — дрожащие губы Самсары тронула теплая улыбка. Руки улянки с силой толкнули девушку, и та сделала шаг назад, боясь оступиться, но земли под ногой не оказалось, лишь пустота. Крик Манат потонул во все нарастающей вокруг тишине. Яма оказалась совсем неглубокой. В ней и стоять-то можно было, пригнув голову, но это для Манат. Дети вытянулись бы в полный рост, если бы не ужас, заставивший из сжаться в комочки, сбиться в кучку в самом дальнем углу. Воткнутый в зерно кинжал окрасил мир в красный цвет. И зерно под ногами казалось в его свете живыми личинками, что кишат в протухшем мясе. А ведь каждая крупинка должна была стать частью ароматного хлеба. Чем труднее становилось дышать, тем сильнее Манат верила, что все это лишь морок. Что там, наверху, все будет как раньше, будет пахнуть свежими лепешками, будет плескаться в глиняных мисках молоко, придет поутру Эзгиль и затянет песню для малышей, наливая каждому в чарку свежего пахучего лошадиного дара. Что мама возьмет частый гребень и после купания расчешет длинные серебряные нити, сложит их в косы, быстро и привычно для умелой ткачихи. Только совсем рядом ходили воспоминания… Когда она и Врок увидали Тьму, слишком испуганы они были, чтобы понять — силуэты людей и лошадей, по которым метался их взгляд на самом деле были недвижимы. Девушка поначалу гнала эти мысли, уж больно царапали они душу. Вскоре же заболело и тело, дышала Манат уже со свистом, липкий пот покрыл лицо. Взгляд то и дело падал на малышей, глаза у всех уже закрылись. Надо наверх! Надо туда! Надо… А если там зло, тьма! Только выбора не стало, когда закашлялся Врок, хватая ртом воздух. Пятно алого камня давно плыло перед глазами и давно уже стало тусклым. А стоило встать, и свет совсем померк в глазах, пошатнувшись, девушка на ногах не устояла. Лишь с третьей попытки удалось ей подняться. Боги, хватит ли сил сдвинуть тяжелую крышку?! Пальцы ухватились за прутья, только для следующего движения потребовалось собрать все силы, какие имелись. Накрывшая яму крышка поддалась на волос. Но сдвинулась! И теперь каждый «волос» давался все тяжелее, но, как же удивителен человек, с каждым «волосом» все сильнее становилась Манат. Грудь хотела воздуха, и как тот, кто и тонет, рвется к поверхности, рвалась к ней и северянка Дневной свет ударил в глаза, заставил вскрикнуть, упасть на колени, но свежий морозный воздух наполнил грудь. Девушка, потеряв уже силы, чтобы стоять на ногах, поползла к детям, благо яма была небольшой, и, хватая за рукава теплых халатов, она подтягивала одного за другим к свежему воздуху задыхавшихся малышей, шлепала ладонью по бледным щекам. Встряхивала, заставляя размыкать посиневшие губы для вдоха. Она и забыла, что там, наверху, должно было быть. Тьма, воины, смерть?! Тут тоже стояла Смерть и ей нельзя было дать увести Доровых детей в свои чертоги. Пусть обидится темная богиня. Неважно уже. Уходи ни с чем, бледная! Все дышали! Все! Все розовели! Дети сильные! Боги милостивы! Девушка откинулась назад и закрыла глаза. Нуда и Таша будут счастливы, мать будет довольна. Она и не заметила, как уснула. Сил выбраться наружу и увидеть, что кошмар, который, как она надеялась, был лишь сном, окажется настоящим, у нее не было. ***  — Пить хочу! — сиплый шепот над ухом заставил тьму, что заменила собой яркие сны в этот раз, заклубиться и начать таять. Глаза с трудом открылись, точно сковало веки льдом, холод пробирал до самого сердца. Манат застонала, приподнявшись на локте.  — Так попроси Рияну, Врок! — отмахнулась она от мальчика, не раскрывая глаза, шарила рукой в поисках сползшей шкуры. Сил пойти положить хвороста в очаг не было. Полон дом людей, уж кто-нибудь подкинет, хоть потом и наругают.  — Вставай, сестра! — послышался знакомый голос. Визгливая Рияна. Ох и громкая жена кому-то достанется. И не столько песнями, сколько руганью. Почему так далеко сбежала от лежака теплая шкура?  — Вставай! — кто-то дернул северянку за руку, и пришлось ей открыть глаза. Долго шло к Манат понимание, что этот ужас все еще не закончился. Девушка резко вскочила на ноги, ударившись головой о низкий потолок ямы, зерно зашелестело под ногами. Рияна тоже поднялась и грозно смотрела на северянку раскосыми черными глазками, но хватило сил у нее не показывать страха ненадолго.  — Надо наверх, темно скоро будет, а тут страшно и холодно… — прошептала она. Дети, сгрудившиеся в уголке, напоминали семейство замерзших мышат.  — Боги! Что же не разбудили-то?! — всплеснула руками северянка.  — Врок первым подошел! — поведала дрожащим голосом девочка. — Мы боялись, что ты тоже… ушла, как мама и зера! И вдруг сорвавшись с места, она бросилась к Манат на шею. Горячие слезы потекли, как ручьи весенние, а руки что есть силы сжали в объятиях названную сестру. Маленькие последовали за Рияной, и вскоре вокруг Манат образовался теплый плачущий клубок. Девушка раскинула руки, чтобы каждому хватило ее объятий, тепла, которого у нее самой почти не осталось,  — Все, пора! Дети дружно схлынули в стороны, а Манат выпрямилась. Макушка ее оказалась на уровне пола амбара. Пришлось подпрыгнуть на одной ноге. Никого. Тишина. В дверном проеме был виден дом, запорошенный снегом двор. И кусок ясного неба… Пальцы вцепились в обледеневшую землю. Как у нее хватило сил вытянуть себя, северянка не знала, хотя тело было привычно к работе, но, наверное, помогли боги, ведь мерзлая земля, гладкая, не за что зацепиться, но вот живот лег на холодный пол амбар, а нога хромая, первой закинутая, уперлась во что-то. Нахмурилась Манат, повернула голову и едва не сорвалась вниз — на настиле, укрывавшем вход в яму, лежала мама. Черные волосы смешались с налетевшим через открытую дверь снегом. Глаза широко открытые уставились в потолок, рот весь в запекшейся крови, и рука прокусанная, уже давно не кормившая землю красной жизнью. Чтоб не кричать! Чтоб не испугать тех, кого она защитила!  — Мамочка… Глава 6 Чайки, как большие корабли, неспешно скользили по небу. Как же пугали когда-то Домэну их тоскливые крики. Жизнь у Темных и в качестве Темной много лишила ее, в том числе и страхов. Осталось их немного, но почему-то именно в чайках вновь нашел свое отражение один из них. Теперь белые птицы в вышине чудились ей рабами, которых, несмотря на отсутствие цепей и возможность летать, не отпускает один и тот же привычный берег. Вот свобода! Взмахни сильными крылами, и весь мир у твоих ног. Но нет! Незримы нити, но крепки, не перерубить. Разве только смерть их обрывает легко, как тонкую паутинку.  — Госпожа? — тихий голос прислужницы заставил девушку резко выдохнуть. — Главный казначей прибыл.  — Веди, — голос принцессы стал вдруг хриплым, точно кричала до этого Домэна, надорвала горло, да только никто ее не слышал. Она писала ему не раз. Он же присылал отказы в цветастых фразах, за которыми едва разглядишь смысл. Ссылался и на плохое самочувствие, на заботу о государстве. Он каждый раз отказывал! Он смел отказывать ей! Давшей ему больше, чем кто-либо! Даже больше, чем ее собственный отец! Что такое главный казначей, и что такое личный советник?! Вошедший полный, уже давно растерявший всякую стать мужчина имел однако же достаточно влияния, чтобы после исчезновения императора Элкоида не растерять еще и власть. Ныне Маркус Сент отвечал за состояние казны, получив полный простор для действий, и пока, по словам Эрота, не дал повода об этом сожалеть. Отец все-таки умел выбирать людей… Говорят, когда-то Сент был совсем неплох, жаль, что вседозволенность, губящая любого мужчину, не пощадила и его. Ныне казначей слыл старым развратником, неспособным из-за неуемного чревоугодия ни на что, кроме как алчно сверкать глазами на молодой тело. Домену успокаивало лишь одно, что он предпочитал молодых мужчин молодым женщинам. Одно радовало, его ум в вопросах торговли, накопительства и политики был все также ясен. Интересно, почему он все же соизволил явиться и замереть сейчас в поклоне у самых дверей, хотя с его тучным телосложением мужчине было крайне неудобно. Неужто последнее ее послание все же заинтересовало посетителя?  — Моя госпожа.  — Мастер Сент, — губы Домены украсила улыбка. — Рада, что откликнулись на мою просьбу и в столь жаркий день оставили свои труды ради разговора. Прохлада и уют к вашим услугам. Угоститесь вином? Сегодня с утра урохт привез замечательное молодое из Костроса. Казначей опять спешно поклонился.  — О, благодарю. Дивный райский Кострос! Говорят, по благословенной земле той, где произрастает виноград для этого вина, ступала когда-то прекрасная Аюшала, все боги были влюблены в нее, а она принадлежала лишь одну Захтару, и так ненасытна была их любовь, что соски ее, истекающие сладчайшим соком, так и остались в этой земле. Кто же откажется от нектара богини? Домэна, сделав приглашающий жест, первой прилегла на широкие диваны на террасе, махнув девушкам.  — Да, мастер Сент, вы правы, это вино императоров. Но хорошие императоры — умные хозяева. А умный хозяин предложит другу лучшее. Кубок перед казначеем, усевшимся напротив, наполнился ароматным вином.  — Попробуйте, — предложила принцесса, заметив, что посетитель замер в нерешительности. Однако, стоило ему приподнять голову, как Домэна с удивлением отметила, что глаза казначея лукаво блеснули.  — Я хорошо знал вашего отца, моя госпожа, и, как вы знаете, он доверял мне. Может потому я все еще здесь, не на плахе моя голова и не на жертвеннике кишки. Доверие стоит дороже денег в наше время, да и во все иные. Это вино, госпожа моя, пьют лишь императоры. А значит и просьбы для тех, кто пригубил его с разрешения хозяев, будут поистине императорскими. Сердце Домены забилось чаще. Казначей же небрежно подхватил кубок и осушил его одним гигантским глотком, тем лишив принцессу времени на хорошо отрепетированную речь, как это было с командующим. Что же, она умеет вести не только пространные разговоры, но и отдавать приказы.  — Я знаю, что благодать вараньего бога покинула Степь. Знаю, что Копья нет больше. И Орден может ступить на доселе враждебные берега и пройти по той земле победителем во славу Империи. Все громкие правители оставили след, мастер, все, кроме моего отца. И у меня есть надежда, что я смогу то, что не удавалось никому. Маркус Сент посмотрел на свою госпожу в упор.  — Ваш отец был бы среди них, если бы Темные не вычеркнули его имя из всех анналов, велели забыть.  — Мой отец, — скривилась принцесса, — оказался предателем. Он обвинил Орден в посягательстве на трон.  — И разве он был не прав? — седая бровь казначея приподнялась.  — Нет, — не отвела взгляда девушка. — После попытки уничтожения послушников, Ордену пришлось применить все свое влияние, чтобы доказать, что он не заинтересован во власти.  — И поэтому вы сейчас здесь, моя госпожа! — лицо Сента не изменилось, но в голосе вдруг почудились нотки жалости. — Темная на троне. Это было верхом наглости!  — Ваши уста должны знать, что они отвечают за ваше существование, бросаясь такими словами, вы рискуете! — дочь Элкоида вскинула подбородок и одарила казначея ледяным взглядом. Сент же улыбнулся, и вот уж где жалости было через край, будто она не правительница, а попрошайка юродивая с площади.  — Я говорю вам так, госпожа моя, потому что удивительно не часто к вам можно попасть без того, чтобы оказаться под бдительным оком влиятельного Эрота. Но я помню вас еще крошкой, и я помню, как любил вас отец, как пошел на все, ради вашего спасения. Он все же был моим другом, как мне хотелось бы верить. И то, что вы, именно вы, настояли на том, чтобы мне была передана должность казначея, для меня показатель того, что вы еще не совсем перешли на сторону Ордена. Мужчина устало вздохнул.  — У меня нет детей, да и если бы были, я вряд ли был бы для них хорошим отцом, особенно девочке. Но я считаю своим долгом перед памятью вашего отца и всей вашей семьи открыть вам глаза. Мясистые пальцы обхватили тонкое горлышко кувшина с драгоценным вином.  — Выбирайте мудро, с кем вы будете делить сей напиток. Больше такого удовольствия вам не испытать. Потому что Костроса нет больше. Теперь это мертвая земля. Ибо она не согласилась с тем, что Орден правит страной вместо императора. И десяток послушников ночью, как воры и убийцы, пришли в их край. Я думаю вам не стоит объяснять, что последовало за этим. Домэна вскочила.  — Это ложь!  — Разве я могу врать правительнице? Да и какой в этом смысл?  — Очернить в моих глазах моих братьев по Ордену, например?  — Сложно очернить Тьму. Принцесса была поражена. Но разум не допускал возможности того, что…  — Для влиятельного вы, моя госпожа, удобная ширма. Никто, несмотря на вашу, как говорят, разумность и образованность, не будет с вами советоваться и считаться. И я говорю это вам не от себя, а от имени Влиятельного. Посему, моя госпожа, прошу адресовать все ваши просьбы напрямую вашему благодетелю, и не гонять старика по жаре. Уж простите за прямоту, но хоть кто-то должен был вас просветить. Кстати, Даровин уже поставил в известность Влиятельного о вашем желании захватить Степь. Как ни странно, оно им одобрено. Так что в моем приезде сюда не было смысла. То, что должно быть выделено на сбор армии и флота для перехода к Вольным городам уже оговорено и подписано. Мир почернел вокруг Домэны, сузился до крохотной точки, в которою едва попадал толстяк, сидевший напротив. Тьма почти выплеснулась из нее, хотя контроль она освоила превосходно.  — Убирайтесь! Казначей непринужденно поклонился и, тяжело шаркая ногами, удалился, оставив дочь Элкоида в бешенстве, которого она не испытывала никогда в жизни. И лишь в своем паланкине, который с трудом поднимали десять рабов, Сенту удалось отдышаться и вознести богам молитвы. Пусть Темные уходят к далеким северным берегам, после нескольких лет всевластия они испугались слухов, пришедших из-за моря, о появлении Копья. Пусть Домэна отправится туда, где сгинул ее отец. Первая влюбленность сделала ее послушной игрушкой Эрота. Пусть девочка повзрослеет, пусть сопротивляется его воле, пусть усложняет ему задачу. А если она погибнет, пусть сделает это во имя процветания своей страны. Ибо таков удел настоящих правителей. *** На небе не было ни единой тучки. Выбеленная зимой голубизна порадовали бы жителей арада. Запылали бы огни в святилище, жаровни бы раскалились до красна, заблестел бы очищенный от снега и грязи белый алтарный камень. лились бы песни, варилось бы вкусное варево в больших котлах. Может улыбнулся бы арад Дор. Может не допустил бы довольный бог того, что случилось. Только все те, кто хотел вознести хвалу и благодарность, воззвать к милости, сами стали жертвой богу, и не тому, которого хотели порадовать, а чужому злому, черному. Из-за непреклонной воли или по тому раскладу, что только судьбе и ведом, но более никого не было в араде живых. Кроме северянки и семерых детей вождя. Едва найдя в себе силы приблизиться, Манат скинула верхний халат и бережно накрыла им Самсару, встала на колени рядом, взяла в горячие ладони одеревеневшие холодные пальцы улянки. Странное чувство охватило девушку. Будто поймали маленькие дети крохотную птичку, посадили в горшок, накрыли плотно крышкой. Она бьется о глиняные стенки, а не пробить, она зовет на помощь, а кто поможет? Встать, разорвать связь с матерью, духу не хватало. Но и выбора не было. Только едва поднявшись, опять упала Манат на колени, откинула толстую ткань. И правда! Была Самсара совсем без украшений-оберегов. Разве так заповедовали боги уходить? Без защиты и Света потеряется душа. Шнурок, на котором висел подаренный первой женой арада названной дочери медальон-светило, был толстым, руками не порвать. Дрожащие пальцы Манат, выдирая волосинки, торопливо сняли с шеи украшение и бережно опустили на застывшую грудь улянки. Блеснуло бронзовое колесо. Отогнало тьму. Может и подарило частичку тепла. Только на то и оставалось надеяться, что еще не поздно! Девушка зажала ладонью рот, чтобы не всхлипнуть, а то, кажется, только потекут слезы, и все кончится уже для самой северянки.  — Сестра? — послышался из ямы голос Рияны.  — Да! Сейчас. Первым на поверхности оказался Врок. Манат поднимала малышей, которых подсаживала, пыхтя от натуги, Рияна, а все думала, что надо было сначала проверить двор, вдруг там вражьи мечи и стрелы или того хуже — тот самый мрак, может он притаился, ждет своих жертв. Но если это так, а дети бы остались внизу, не было бы у них и шанса на спасение.  — Зера… — послышалось сзади. Манат обернулась. Возле тела Самсары сгрудились дети. Бледные испуганные, они смотрели на Первую жену арада. Северянка мотнула головой и подала руку Рияне. Пришлось поднатужиться, но вскоре девочка уже сидела на холодном полу амбара и тоже не сводила глаз с Самсары. Один из детей арада, Илом вдруг покраснел и разрыдался.  — Мама… Все, кто был младше Рии, вслед за ним ударились в слезы. Они звали Нуду и Ташу, не понимая, что тех скорее всего уже нет. Рияна шикнула на них, топнула ногой, но сама готова была разразиться слезами. Манат же смотрела на пустой проем, там, за тонкими стенами амбара, от легкого ветерка порхали снежинки. Там было холодно и опасно. Ее маленький ножик так и остался лежать возле ямы, будто тоже умер, в тот момент, когда Самсара вложила ей в руку кинжал хозяйки. Теперь в руке девушки поблескивала золотыми переливами толстая витая рукоять с красным камнем на навершии. Когда тот перестал, сиять Манат и не заметила, наверно, когда она спала. Поземка заклубилась у самого входа, приглашая следовать в тот мир, где их ждала неизвестность.  — Я вернусь, мама! — прошептала девушка и, покрепче перехватив рукоять зачарованного оружия, шагнула во внутренний двор. Вроде бы и не изменилось ничего. Вот амбары стоят, вот большой добротный дом за высокими стенами. Никто не хотел воевать с их арадом, никто не приходил с мечом уже давным-давно, кроме разве Шуяра, да и тот дальше границ не продвинулся. Славился арад хорошим войском, сильным хозяином, не было страшно тут детям расти, работать мастерам. Полон был жизни их Дом. Бурлил он. Не раз уже метнулся бы кто-нибудь через двор, пробежала бы Ара за свежими лепешками, прошли бы общинники за мерой зерна, мастера бы переговаривались у входа. Слышался бы звон металла и крики за домом, где тренировались обычно молодые воины. Но не хранил ныне снег отпечаток следов, звенела тишина, только память Манат и полное надежд сердце рождали призраков. Теперь кроме ветра и снега не было ничего. Малыши, вытирая носы рукавами, следовали за ней. Неправильно это! Надо сначала самой! Только вряд ли дети отошли бы сейчас далеко от названной сестры. Она была взрослой. А значит знала, что делать. Ох, как же наивны дети! Чтобы выйти на Большой двор, надо пройти дом насквозь. А там, за прочным пологом, может быть все что угодно. Нельзя идти с детьми! У самого порога замерла Манат:  — Тут стойте! Я как пройду дом, вас окликну, спрячетесь в воинской. Рияна быстро закивала, прижав к себе Тауриса, любимого братца. В доме после яркого светила и белого снега было безумно темно, точно тот самый мрак теперь поселился тут. Сглотнув, северянка осторожно вступила в темные комнаты, уставленные плетеными корзинами, хлопнул полог, испуганно вздрогнула Манат, едва не побежала обратно: резко вдруг очертились стены и потолок, корзины и тюки, тени, как живые, разбежались по углам. Только тут заметила девушка, что камень на кинжале мягко светился, и хоть был он создан богами красным, но свет его ныне был мягкий, белый. В длинном коридоре светло и снежно, не задернут проем ведущий на большое крыльцо, не растоплены очаги. Будто нет никого уже давным-давно. Манат до боли сжала кулак, и тихо, едва дыша отогнула полог, за которым была воинская. Кинжал осветил пустую холодную комнату, увешанную шкурами и оружием. Очаг давно погас, но тут еще чувствовалось что-то от живых людей. Воротясь назад, девушка махнула Рияне и детям, те быстро, как юркие белки, прошмыгнули в комнату, где можно было укрыться хоть на время.  — Возьми! Может отведет зло! — протянула кинжал старшей девочке Манат.  — А ты? — удивлённо прошептала та.  — Я лучше лук со стрелами возьму. Для меня от них больше толку. Рияна благоговейно взяла оружие и, плотно сжав губы, кивнула. Лицо ее в свете камня было испуганным и каким-то чересчур взрослым. Она очень боялась, и не только того, что за стенами дома может быть опасность, но и того, о что там нет никого… Манат же взяла со стены упругий тяжелый лук. Черный выхоленный. С ним сложнее, но такой она натянет. Где же жилы… *** Сначала было тяжело, а потом будто заледенело сердце, как от мороза руки. Осталось лишь уповать на то, что лица всех тех, кого нашла Манат, честны, и, когда пришла за ними темная богиня, они были спокойны. Не было агонии битвы, не было крови, не было боли. Они точно засыпали. Пусть и с оружием в руках, с натянутой тетивой. Дома, в отличии от зерновой ямы, не стали спасением для их обитателей. Так уснула подруга в обнимку с едва народившимся сыном в доме кузнеца. Дочь гончара мужа достойного получила, все было, и дом, и зерно, и ткани, что еще нужно для большой семьи, и вот теперь с детьми рядком. Не удержалась Манат, выбежала на улицу, упала на колени. Рвалась душа на части. Да хоть бы и разорвалась, да все без толку. Два дома у самых ворот сгорели, и окутать бы огню весь арад, да только мрак, наверное, даже его поглотил. Вот и нашлись самые сильные первые воины и сам арад. Лежали они у широко распахнут ворот, обратив свои лица к небесам. Тут к своему ужасу заметила Манат и Нуду с Ташей, обе с мечами, и, пожалуй, лишь на их лицах можно было увидеть отголосок страха и безысходности, они знали, что за их спинами их дети. Все обратилось в тлен. Даже животные и птицы. Все, кто находился в городище, ушли к прародителям. А ведь чувствуют зло умные кони. Вон как волнуются перед грозой или бураном, а здесь… ничего. Ракушка лежал в своем стойле, закрыв глаза и чуть откинув большую красивую голову, будто бежал по степи, торопился навстречу рассвету. Манат бродила по араду, как призрак. И не знала, что делать, не знала, как вернуться к детям. Не все общинники и воины были в этот раз в городище, есть те, кто стерег границы, кто уехал за дровами, на охоту на дальнюю рыбалку. Надо ждать их. Но не в этом месте, где страшно зажечь огонь, страшно есть то, чего коснулся мрак. Надо уходить, но куда? Перестук копыт и дикий звериный рев заставил девушку кинуться к ближайшему дому и затаиться.  — Манат! Все стороной обходишь, — причитал кто-то у самых ворот арада. — Всех забрала, кроме меня, знать брезгуешь проклятой! Ноги сами понесли девушку, пусть и медленно, пусть и сильно хромая, а то и падая, но Манат добралась до места перед воротами. Там стоял конь, черный, немолодой уже. Испуган он был, пятился, неврно переминался с ноги на ногу, приплясывал, но прочная веревка, прикрученная к колу, не давала ему убежать. Рядом с ним на коленях стояла женщина. Волосы ее белые рассыпались, спина дрожала. Обхватив руками голову кого-то из воинов, она прижалась к его лбу губами и стонала, ничего не замечала вокруг, вся в своем горе. Заметила Манат, когда подошла ближе, что к седлу были приторочены мешки и мешочки. Все в узорах и завязочках. И посох.  — Жрица! Вскинула голову женщина и медленно обернулась на голос. Манат замерла. Это была та самая Божана. Только будто состарилась она на многие лета.  — Ошиблась я! Во всем ошиблась! — зашептала женщина исступлённо, и вдруг быстро и проворно вскочив на ноги, кинулась к девушке. Вылетел из-за пояса кинжал. — Но не дамся тебе, Последняя! Отберу у тебя добычу твою. Всех их отберу! Бежала жрица к Манат, снег за ее спиной поднялся, как гигантская волна, шел за ней. Девушка начала пятиться, понимая, что обезумела говорящая с богами. И вместо спасения получит северянка кинжал в сердце. Ей бы бежать, но не обгонит она безумицу.  — Сестра! Берегись! — послышался истошный визг. Обернулась северянка, а там Рияна с зажатым в руке кинжалом. Не было времени сомневаться. Руки натянули тетиву быстрее чем голова скомандовала. Ударила черная воинская стрела в мягкое тело, остановила бег жрица. Захрипела. Оступилась пробитой ногой. Рухнула у самых ног лучницы. В ужасе отпрянула Манат, сжалась — из шеи жрицы торчал окровавленной иглою кинжал. Глава 7 Хриплое дыхание обжигало изнутри, да так, что хотелось северянке расцарапать грудь, выпустить подкравшийся к самому сердцу огонь, что кличут люди страхом. Жрица недолго пребывала в агонии. Вскоре, как и все вокруг, затихла, только в отличие от тех, кто просто уснул, снег под Божаной становился алым, выплеснувшаяся из говорящей с богами жизнь покоряла все больше пространства. Только смерть все равно победила — остановила и это. Не уходила никуда Темная Богиня, всегда рядом была, пока бродила по мертвому араду Манат, пока искала хоть кого живого, пока заставляла разум забыть застывшие глаза матери. Всесильная стояла в сторонке, уж она-то знала, что дальше будет. Ветер холодный — кусачий пес налетел вдруг, закружил полы курты и халата, запутался в волосах, точно волны речные, захлестнул ушедших и весь арад, смыть хотел, в загробный мир унести. Задрожала Манат, будто содрали с нее одежду и всю кожу разом, да отдали на растерзание этому свирепому псу. Сзади послышался шорох. Широко распахнутые глаза Рияны наполнились слезами. Кинжал Самсары в ее руке розовел камнем на рукояти. Нет, не был он того кровавого цвета, как ночью в яме, нет, а точно в воду капля жизни упала и растворилась, оставив розоватую дымку.  — Кто это? — указала девочка на жрицу. На ответ найти силы оказалось сложнее, чем натянуть тетиву:  — С богами говорящая! — не своим голосом прошептала Манат. Побелела еще сильнее Рия, задрожала, двумя руками вцепилась в оружие хозяйки Дома. Только взгляд ее застыл вдруг не на павшей женщине и не на названной сестре… Она увидела мать. Как же страшен Мрак! А еще страшнее то, что он оставил после себя, ведь окунулась во тьму душа девочки. А вот Манат совсем от другого взгляд отвести не могла… Она была также тиха, как и все. Пожалуй, даже поболе в ней было покоя, чем в других. Сидела она возле ближайшего к воротам дома, привалившись к стене, и, кажется, до сих пор опиралась на посох, украшенный узорами, перьями и бронзовыми фигурками. Сидела лицом к тому дому, что обратился в пепелище. Огонь, с которого не перекинулся на все селение: как и жители городища, пламя просто заснуло А может она его и усыпила, а вовсе не мрак? Голова опущена, за упавшими волосами не разглядеть лица. И подумалось Манат вдруг, что жива Остроха! Не зря ведь говорящая с богами! И вот сейчас запоет жрица своим грудным голосом, встанет, отряхнет халат, подбитый мехом от снежной пыли, и глаза ее будут гореть огнем, стукнет она посохом, и все те, кто лежит у ее ног, оживут, заохают, зашевелятся. Не замечали в метаниях своих живые, как ветер стал крепчать, как закружил снег и пепел, и от того казалось, что двигаются меж павших чьи-то призрачные фигуры, наклоняются, прикладывают голову к груди. Проверяют, чтобы не забилось сердце. Сглотнула в ужасе Манат. Если убивают жрицу, тяжелейшее за то наказание следует для человека, а место, где пролилась кровь говорящей, проклятым становится Всеми богами. А тут пало три жрицы…  — Уходить надо! — прохрипела северянка. — Бежать надо! Не слышала девочка, сидела возле Таши, по голове мать гладила. Все черно-белое было для Манат, только кровь Божаны ярким пятном пылала. Но только ли она? Сморгнула северянка, потёрла лицо рукой. Кристалл на рукояти кинжала, лежавшего у ног Рияны, наливался кровью. И будто кто в спину толкнул. Будто еще сильнее вспыхнуло в груди пламя.  — Вставай! — закричала Манат, пересиливая зарождавшуюся бурю. Девочка не слышала и не видела ничего вокруг, пришлось Манат оттолкнуть ее от тела матери!  — Веди сюда детей! Быстрее! И возьми шкур теплых! В рот чтоб ничего не брали, ни молока не воды, ни крошки! Скинув колчан и лук на землю. Манат бросилась к коню жрицы. Жеребец всхрапнул, отпрянул от чужих рук. Но если по рождению дочерью степей северянка не была, то уж дух их впитала вдосталь. Поддался конь. Наклонил голову. Пошел, куда потянули. Шаг, еще шаг, копыта впиваются в землю. Манат вела его к возу, что стоял почти у самых ворот подальше от домов. На нем возили с реки уловы, оттого пах он знатно тухлой рыбой и тиной даже зимой. Но воз без верха был легким и в него можно было впрячь лошадь вместо быков. Упряжь заботливо хранилась под рогожей, укрывшей возок. Только сейчас поняла Манат, как замерзли руки, пальцы слушались плохо, точно чужие были, но пока делали они свое дело, в бреду металась душа. Гуяр вернется, должен вернуться, не было его в доме Гуаша, значит ушел за дровами. Сын Дора — Хутат вернется, обязательно вернется, он ушел с воинами осмотреть границы. Они придут, а место-то проклято, ведь Мрак тут был. И может нельзя ничего есть и пить, дышать тут нельзя! Розовела дымка, в камне на рукояти, воткнутого в дерево воза кинжала.  — О, Темная Богиня, прости меня глупую за все мои слова! Дай времени! Только и оставалось просить Манат. Не могла она уйти, не сделав того, что должна! Иначе останется и ее душа тут. И, когда последний узел, как смогла, затянула девушка, поспешила она в первый же дом. Коз дойных держали вараны зимой в доме. Вот и тут лежала недалеко от входа заснувшая чья-то поилица. Просто меня, рогатая. Давала ты шерсть и молоко, славную жизнь прожила! И славной будет твоя смерть, ибо послужишь ты и в посмертии! Будешь знаком для тех, кто араду друг, предупредишь! Тяжелый топор хозяина дома, нашелся у входа. Манат едва удалось поднять его для замаха. И лишь милостью богов получилось то, что задумывалось, почти с одного удара.  — Сестра! Сестра! Мы тут! Пойдем, сестра! — послышался дрожащий голосок.  — Сажай в воз и выводи за ворота! — прокричала девушка. — Кинжал! Какой он? Ответ прилетел с ветром и огромными хлопьями снега:  — Как камни в украшениях, что дарил Лроп! Хороши серьги были, таких и не видела раньше девушка, хотя купцы щедростью своею не обделяли арад, как и добыча с походов. Аляся назвала розовый дымчатый камень красивым словом «Яшма». Тяжелая ноша волочилась по снегу. Хорошо, что шкура, в которую обернула ее Манат, не оставляла пока кровавых следов. Бросив груз у ворот и заметив, что сестра названная помогает детям забраться в возок. Спиной стоит к Таше, детей поворачивает, чтобы не видели они. Хотя метель уже успела изрядно припорошить тела. Правильно делает. Да, хорошо бы воздать почести ушедшим, но нет времени на то. Бежать надо! Но уйти вот так Манат не могла. Что там будет, кто знает кроме богов. А мама… По дороге через Большой Дом, уже и не помня себя от усталости, но все же схватив кусок ткани и кувшин, пряслице и меч Нуров, что хранила Самсара, дочь дошла до амбара. Так и лежала Самсара. Только будто светлее стало лицо улянки, может согрело ее светило-украшение дочери. Ухватив мать за халат, уже и не запрещая слезам заливать лицо, потянула Манат улянку к яме, и вскоре первая жена арада оказалась внизу, там, где дала она спасение детям. Упала на спину, рука одна на груди оказалась, возле сердца, будто так и надо. Тут уже не сдержалась северянка — тихо заскулила. Упал рядом с матерью меч. Говорят, отдают их жены, что не воины по духу, своим мужьям на том свете, где износилось уже в битвах оружие. Нур доволен будет. Кинула кусок ткани, нож свой, что так и лежал у входа. Пряслице. Кувшин не разбился, но завалился на бок. Если обретет покой мать-хозяйка. Если сможет не поддаться Мраку. Может и будет у арада шанс. Больше нет времени. Надо еще бежать обратно! Потянула девушка, что есть силы, тяжелую плетеную крышку, задыхалась от слез. Не помнила Манат, как хоронили Хельгу, но горечь все равно в душе поселилась, а эта была еще горше. По дороге к воротам сильно хромала девушка, оступалась и падала не раз, а когда дошла до ворот, огибая павших, уже и не верила, что сможет догнать возок с детьми, но тот стоял на своем месте, а испуганная девочка сидела на краю, сжимая в руках вожжи. Подхватив лук и колчан, отдала Манат их в руки Рияне. Меч одного из воинов ткнулся в пол возка. Испуганно завозились под припорошенной снегом рогожей дети.  — Не могу я! — заплакала Рияна над самым ухом. А все почему, да потому что пройдет воз прямо по телам жителей арада, его защитников, строителей, кормильцев. Сглотнула Манат. Камень на кинжале все насыщался кровью.  — Иди к детям. Спой им. Закивала голова темноволосая, и вскоре скрылась Рия под рогожею. Конь дернул возок, сделав шаг за северянкой. Старалась не смотреть назад Манат, забыла о том, что есть слух, закрыла глаза. Она и так знала, где ворота. Хорошо, у коня сил хватило. Уже за воротами остановилась девушка. На степь опускался буран. Серо-белый. Сильный. Старший сын Зимней богини. Сил вогнать кол в мерзлую землю у Манат не хватило бы. Помог ей меч. Оружие, выкованное во славу бога. Пусть оно теперь служит защитой арада умершего от живых, а живых охранит от проклятого места. Ненамного вошел меч в землю, пригвоздив к ней голову козы, но мороз поможет. Кто рискнет войти хоть с добрым умыслом, хоть со злым, пусть знает — боги отметили это место, и не только мраком, но и тем, что души трех говорящих остались здесь. Пусть бы только двух, молилась северянка. Пусть бы только двух… Манат даже и не посмотрела, как устроились дети, и все ли они там. Рия, вскоре выбравшаяся из-под рогожи и усевшаяся рядом, на глазах северянки вдруг повзрослела, будто стоял стол, усыпан он мукой, и чувствуется, новый он, а как подули на него, слетела белая красивая пыль и стали видны выщербины и заусенцы, вот и Рия, вроде малая еще, а обратилась истинной степнячкой, точно и была ею. Руки окрепли, взгляд настороженнее стал, как у зверя. Не зря кликала ее Самсара степной кошкой. Знала мама… Все знала. Конь Божаны не привычен был к такой узде, тяжел для него возок оказался. Сковывали движения толстые сыромятные ремни. Он взбрыкивал. Злился, изгибал шею. Больно ему было, и пытался он содрать ненавистное украшение. Только выбора у коня не осталось, как и у них. Не было даже выбора — куда ехать! Только Макута могла, если не снять, то хотя бы спрятать северянку и детей от проклятия, от гнева богов. Сможет ли она, захочет ли, не отвернётся ли и не захлопнет ли полог перед ними, никто не знает. Тяжелой дорога вышла, вроде и не так далеко жила от арада ведунья, но в таком буране едва угадывала Манат, куда направлять не смирившегося с тяжкой долей коня. Детей не было слышно, видно залезли в шкуры, прижались друг к другу. Правильно ли поступала, северянка не знала. Но оставаться в араде было нельзя. И не только из-за проклятия. Все кидала Манат взгляды на кинжал, опять занявший место на поясе сидевшей рядом Рии. Если и есть чаровство на свете, то вот оно какое. Чем дальше уходил возок от арада, чем крепче становилась метель, тем более тускнел и белел камень на рукояти. Что же говорил он? Что избегли они опасности? Или что умирал он тихо без дома, к которому был привязан? Снег и ветер смешались в бешеной пляске. Такая метель бывает раза три-четыре за зиму, но именно такие метели и поили землю по весне. Гневались-то ли боги или спасали, кто бы ответил? Скроет Зима-Богиня их следы ото всех. Если зло идет по пятам — и от него скроет. Боги смилостивятся — вернутся они к своим, ведь сын Дора, если жив, не бросит своих. Но пока надо уйти. Ведь все не уходили из памяти Манат образы, может и сотворённые испуганным духом, но едва возок скатился с холма, как показались на горизонте, что едва отличим был от неба, всадники. И кто они, враги ли или друзья, не понятно было, а рисковать нельзя. Манат обещала матери, что сбережет детей. Кажется, ехали они долгие дни, пока не показалась наконец почти перед самым носом у Манат знакомая просека. Дальше ехать было нельзя. Дети озябшие и ослабшие едва стояли на ногах и двигались с трудом поспевая за хромой сестрой, хотя обычно далеко ее обгоняя. Конь со стертыми боками и шеей чуть не лягнул своего палача, но Манат, бережно водя ладонью по лошадиной морде, попросила прощения у смелого животного. Их спасителя. Уж если им Макута и откажет, приговаривала она, то коня-то точно вылечит, поможет. Любит коней варанья ведунья. Только потерпи еще немножечко, милый. Помоги! Двое малышей оказались на широкой лошадиной спине, взяла коня Манат под уздцы, повела туда, где бывала несчётное количество раз, остальные гуськом вслед пошли, замыкала ход Рия. Выл ветер, бил в лицо снег, которому не были преградой деревья голые. И вдруг сзади раздался жуткий треск, перепугались дети кинулись к северянке. Огромная ель, точно срубленная гигантским топором, увлекая за собой молодую поросль, упала на возок, укрыв его зелеными лапами, точно обняла старого друга. А снег сейчас же стал укутывать слившихся в объятиях мягким покрывалом. Вот и пойми, гнев ли то, или знают, что боги и помогают. У самой землянки замерла Манат. Подождала, пока все подойдут, прокашлялась, хотела прокричать, потому что негоже в дом ведуньи без ее дозволения входить, только откинулся полог, и на пороге возникла седовласая варанка. Дети испуганно отпрянули за спину Манат.  — Заходите, — отдернула полог Макута, за ее спиной в землянке поигрывал костерок тенями на стенах. Шел запах тепла и еды. Рия с братьями, настороженно посматривая на ведунью, прошли в дом. Рука Макуты накрыла руку Манат, удерживающую узду.  — Все мы виноваты! — зажмурилась ведунья, запрокинула лицо с резко прорезавшими морщинами, задрожала будто от боли. — Прокляли нас боги. Гордынею прокляли, любовью прокляли! Нельзя любить! Нельзя! Дышать мешает! Мысли туманит! Сама степь мне это шептала. Сама матушка бескрайняя, повелительница живых и мертвых. А я не слышала. Потому что гордая. Самсара не слышала, потому что любила. В руках Макуты тускло светился белым лунным светом кинжал хозяйки Большого Дома. Как он попал к ней, если Рияна по широкой дуге обходила ведунью?  — Это они о копье помнят! А вот о таком даре и позабыли давно, неблагодарные! Он не убьет зло, только укажет! И он указал! Он увел вас от Тьмы и ее раба, — ведунья поднесла лезвие к самому носу и втянула воздух. А потом опустила глаза, сгорбилась вся.  — Просила она тебя… Исполнишь?! О многом помнила Манат, но это желание матери постаралась забыть. Как можно убить того, кому она помогала столько лет? О ком заботилась. Как можно убить брата, который ей вреда никогда не причинил? Как можно вонзить длинное лезвие в грудь Заура ради злого бога, который не уберег арад и маму? Посмотрела девушка умоляюще на ведунью, а та вскинула голову, а в блеклых глазах страх. — Сейчас исполни! *** Конь волновался, чуть приседал, водил огромными глазами, встряхивал головой. Животные никогда не любили Темных, и он тоже не любил. Домэна это чувствовала, и это было ей неприятно. Будучи еще маленькой, она обращала внимание на то, что к ней не тянутся птицы в императорском саду за угощением, щенки и кошки обходят стороной. Мать тогда гладила по голове и приговаривала, это потому, что уж больно вертлява и непоседлива дочь. Но на самом то деле она знала, что уготовано маленькой принцессе. А ездить верхом маленькую Домэну не учили, для передвижения драгоценного императорского чада были высокие коляски, колесницы, и паланкины. Так сложилось, что впервые познакомилась Домэна с лошадиным племенем лишь будучи уже в Обители. Там обучали тому, как надо подходить к норовистым скакунам, как обуздать их волю, заставить подчиниться, несмотря на страх перед чародеями. Эка привезли для девочки еще жеребенком с большими влажными глазами, ноздрями дрожащими и раздувающимися, как паруса, при виде Домэны. И она искренне старалась, носила ему сладкие яблоки, морковь, но жеребёнок лишь жалостливо поджимал хвост и уши, жался в самый угол стоила. Потребовалось маленькой принцессе время, чтобы понять — из него не будет друга, будет раб, понимающий лишь язык силы, но и с этим ей пришлось смириться. Домэна только сейчас начинала в полной мере понимать, что ей очень со многим придется мириться, в том числе и с собственной растоптанной гордостью, мечтами, которые никогда не осуществятся. Темные круги под глазами мешали зеркалу отражать ее красоту, зато хорошо напоминали о разговоре с Маркусом Сентом. Если даже он не побоялся унизить её, пусть и в приватной беседе, значит, у него есть на то основания. Значит, Эрот далеко не просто ее советник и друг, значит, он больше, чем Властитель Ордена. Значит, она не может ему доверять. А ведь первое, чему учили Темных, это быть честными друг с другом. Ведь все прекрасно понимали — внешний мир преклоняется перед ними, но ненавидит их. Оттого должны они быть едины в своих стремлениях. Но не только это причиняло боль Домэне, ведь еще есть сердце. А оно, как волчица за свое потомство, боролось с разумом. Не тому ли учил ее отец, что не в ее положении доверять, не в ее положении верить. Эрота не было в столице, а значит, никто не смел помешать ей уехать. Потому девушка велела подготовить охрану и оседлать коней для быстрого передвижения. Ей не хотелось терять время на большие процессии. Ей хотелось увидеться с человеком, который был для нее когда-то не менее дорог, чем отец. Зачем? Она сама не знала. Но, как тело, подхваченное сильным течением, тянет к себе великое море, так и желание тянуло ее на восток.  — Мудро ли ваше решение, госпожа моя, без согласия Влиятельного покинуть столицу? — прошелестел голос одного из близких советников Эрота.  — Я не считаю, что желание увидеться с моей матерью, требует согласия влиятельного, — вздернула подбородок принцесса. У нее не хватило пока духа узнать о том, что случилось в Костросе, но если слухи правдивы, и все об этом молчали, служки и воины, даже послушники, то кто-то ее действительно ни во что не ставит. А где бы тогда сейчас быть Эроту, как ни там, где кроме трупов, мало что осталось? Ночь скрыла кавалькаду всадников, смешала черные плащи без отличительных знаков с припозднившимися горожанами. Все было тихо, и все же что-то настораживало принцессу. Что-то пугало ее в этой странной городской тишине. Будто кто-то накрыл город колпаком, и чтобы не умереть от недостатка воздуха, все старались как можно меньше двигаться и говорить, а ведь она помнила, как по вечерам было празднично в столице. И балаганы, и фокусники. Пока у власти был ее отец. А теперь тишина… Домэна поджала губы. Почему все считают ее слепой, хотя сами же учили ее видеть?! *** Господин мой и мой властитель. Не знаю, порадует ли тебя послание мое или, наоборот, погрузит в уныние и раздумье, а самое главное, надеюсь, что оно застанет тебя живым и здоровым. Ибо твои плечи лишь и способны нести сей тяжкий груз, а ум твой светлый может найти выход. Заверяю тебя, что города в твоей полной власти, стоит тебе сказать слово. Тьма есть угроза для всего разумного мира, ведь даже варанские боги с их копьем перед нею уступили. Полна слухами земля, что принцесса наместница глядит на север, а за нею и весь Орден, что ходят по степи послушники и творят зло. И хоть бы за злато, за рабов! Нет! За то, чтоб не было тех, кто мог бы противостоять власти Тьмы. Нелюди они, и с людьми не должны быть на одной земле. Остается верить, что поиски твои близки к завершению, потому что лишь на тебя вся надежда наша. Заклинаю беречь свое здоровье и никому не доверять. В наше время самый близкий друг может оказаться врагом. Глава 8 Свет и тьма смешались, метель стегала коней и всадников холодными тонкими нитями. И хоть буран в степи страшен, останавливаться нельзя, не гроза все же, гроза шла за ними. Границы арада были чисты, но зыбки, как туман, из-за слухов, что ползли по земле, сметая людское благополучие, неся страх, да с такой скоростью, что самый ретивый жеребец позавидует. Сын Дора перестегнул ремень, удерживающий акинак так, чтобы при мощных толчках Крохада, противостоящего ветру, коню не было больно от впивавшихся порой в спину ножен. Теперь они лупили по ноге всадника, но вряд ли Хутат чувствовал это. Все мысли его устремлены были вперед, к араду, да еще к богам, с мольбой, с вопросом, как сделать так, чтобы страшная напасть миновала стороной его землю. Ужасными были вести, что несли странники и купцы, и будущему вождю хотелось проверить, истинны ли они. Многие считали, что Хутат умен и дальновиден, и, несмотря на то, что, как сын, он должен уважать старших и своего арада, к словам его прислушивались. Да и по меркам варанов он был уже далеко не юн, двадцать пять зим отсчитали ему боги, на год старше он был Заура, которому должен был отойти арад после смерти Нура. Если бы боги не решили иначе. Дор порой оглядывал сына с ног до головы, хмурил брови, щурился, а потом с легкой ревностью в голосе говорил, что Хутат совсем не его отпрыск, а Нур его родитель, потому что на дядю больше воин походил, нежели на отца. Не раз расходились взгляды отца и сына, вот и теперь Дор считал, что слухи — опасная ложь врагов, желающих ослабить варанов, напугать. Может быть это даже происки Вольных Городов. У них тоже последнее время неспокойно. Но Хутат считал, что дыма без огня не бывает. И ослушавшись приказа отца, старший сын вождя отправился вместе со своими воинами к границе с Логовой землей. Соприкасались арады лишь на небольшом участке, разделяла их река, глубокая и быстрая в этом месте. Найти летом брод — время нужно, преграда всадникам с севера и востока. Кудаг хорошо стерег границы: едва показались всадники Хутата на высоких холмах у берега, как на противоположном берегу тут же замаячили фигурки. Сперва суетились, но вскоре замерли, разглядели, что не враги то, а соседи. Оставив коней Хутат и Рассал, один из лучших его воинов, пошли пешком по льду, устлавшему реку. Не враждовали племена Дора и Логова, а в Нурову бытность так и вовсе дружбы искали, помощи, торговали. Много воды утекло, и хоть Дор никогда не предпринимал ничего, что могло бы задеть соседей, он, однако существовал особняком, придерживаясь старых привычек, когда каждый сам за себя. К тому же у соседнего арада новый вождь, а кто его знает, в какую сторону теперь острие копья повернется? Будучи полукочевым племенем Логов арад имел огромные пространства под своей властью и одним из первых принял волну с севера. И хоть Лроп и сказал, надеются Кудаг и Рогай на то, что Дор не останется в стороне, свое слово, однако тогда отец так и не произнес. А теперь… Рисковать Хутат не стал, причем рисковать именно дружбой, а не собственной головой, но почему-то уверен он был, что этот риск окупится сторицей. Всадники Кудага ждали недолго. И вскоре им навстречу выступили пешими два воина. Как и Хутат с Рассалом, они оставили при себе лишь мечи, не взяв дальнобойного оружия. Хороший знак. Светило облило сладким медом снег и холмы вокруг. Желтое мягкое сияние было приятно глазу. Яростно и быстро скакали небесные кони — облака над головой, точно ускорить хотели встречу.  — Здрав будь, сын Дора, — поднял руку один из Логова арада. Он был кряжист, невысок, но приятен внешностью, в нем чувствовалась какая-то близость к медведям, что объелись и готовы заснуть до весны, а никак не нападать на путников.  — Ты знаешь меня? — Хутат остановился и тоже поднял руку в знак приветствия.  — Видел тебя на Большом араде. Ты умеешь держать меч. Одобрение было еще одним хорошим знаком.  — Рукка, первый воин Кудага. Ты ищешь чего-то на нашей земле? — уже более сдержанно поинтересовался мужчина.  — Нет, вашей земли я не трогаю, но надеюсь, что вы знаете о слухах, что бродят по степи. Воины соседнего арада переглянулись. Второй, стоявший позади медведеподобного, был моложе, тоньше, бледнее, но взгляд его был острее. Он тут главный, не Рукка.  — И что же тебя интересует, Хутат, Доров сын? — проговорил медведь. — Север, который не дошел до твоего арада, благодаря нам? А вот это был уже вызов.  — Я не властен решать, куда направить силы арада, и тебе это известно. Слово принадлежит моему отцу. Но если тебе нужен мой меч, ты можешь на меня рассчитывать. Бледный долгое время пристально наблюдал за Хутатом, а потом, сделав шаг к воинам, опустил повязку закрывавшую лицо. Алые губы, скуластое лицо, тонкий нос.  — Меня зовут Курса. Я сестра арада. И воин. Я знаю, что такое власть вождя, и понимаю тебя. Что ты хотел узнать?  — Правдивы ли слухи о Тьме? Глаза девушки блеснули.  — Правдивы. Боги решили проверить нас на крепость, не только стравив братьев и сестер по крови, но и прислав из-за Страшного Моря Тьму. Ее рабов немного, шли они в обход Вольных Городов, там не привечают подобных им. Никто не знает, отбились ли они от стада или же засланы сюда тем, кто теперь правит Империей.  — Откуда ты это знаешь? -подался вперёд Рассал. Девушка окинула воина высокомерным взглядом.  — Мой брат — арад. Его жена — дочь павшего царя, чья вторая дочь — жена Правителя Вольных Городов, с которым Кудаг поддерживает связь. Он знает многое. Или ты ставишь его слова под сомнение?  — Нет, воительница. Прости, если я обратился не с должным почтением, — Рассал слегка поклонился. Девушка кивнула в знак примирения.  — Так это правда, — задумчиво произнес Хутат. — Но чего они хотят?  — Я слышал, — загрохотал медвежий бас, — что они нападают на небольшие селения и становища ночью, под завесой метели, грозы, тумана, как жалкие, ничтожные воры и убийцы. Их тьма выкашивает всех. По следам, оставленным их лошадьми, слухи ходят, двигаются они небольшими группами человек по десять. Может и купцами прикидываются. Кто же теперь скажет за мёртвых.  — На вашей земле их не было?  — Нет, — покачала головой Курса, — брат считает, что они выбирают поселения с оборонительной стеной. А становища в низинах. Говорит, потому что так Тьме легче убивать.  — А северные? — вновь подал голос Рассал.  — Они поджали хвосты и ушли зализывать раны, — загоготал медведь. — Да и они сегодня на одном месте, завтра на другом, вряд ли приспешники чародейские будут за ними бегать по всей Степи-Родительнице. С того момента все не выходили слова Курсы из головы у Хутата, никак не утешали его мысли, что силен Доров арад, и на его становища и поселения никто не нападает. Но надо усилить границы, надо тщательно следить за купцами, они-то зимой большая редкость. Уже у самого подножия холма, где располагалось городище, ощутил Хутат страх, да такой, что охватывает любое живое существо, когда мимо проходит Богиня Манат. Будто холодные волосы ее скользнули по лицу, даже снег в сравнении с ними — горячий уголь. Сердце заколотилось. Конь, его кровник, вздернул морду, заржал, уперся копытами в мерзлую землю.  — Стой! — закричал Хутат. Вскинул руку. Под ногами коня черным крестом застыл меч, вонзенный в голову козы. Чистый белый снег не укрыл покрывалом своим волосатый рогатой головы с выпученными черными глазами. Точно не хотел трогать знак, указующий, что там, впереди, конец всему, проклятие. Жутко завыл ветер. Ударил по снежной завесе, как топор великана, отсек живой мир, на границе которого, замерли двадцать воинов арада во главе с Хутатом от мира мертвого. Неужели правда? Может, это злой бог морок, что обитает на болотах и играет с разумом людским? Кошмары перемешивает с бурей и страхом? Первым не выдержал один из самых молодых воинов, упал с коня, едва поднялся, побежал, припадая на ногу, к широко распахнутым воротам.  — Мать! Братья! — кричал юноша.  — Вождь! — точно из-под земли послышался голос Рассала. — Что же это? Разве вождь я? Оговорился Рассал… Когда Хутат еще был мал, пришел однажды в арад к Нуру купец, странный он был, и товары его были странные. Но если вараны ничего в них для себя полезного не нашли, то вот дети заинтересовались. В одном длинном деревянном коробе хранилось у купца в два ряда несметное количество бутылочек из прозрачного разноцветного стекла. Никогда до этого не видел такого Хутат, цветная глина его поразила, и была то не глина, как оказалось, а песок, которого коснулся огонь и умение людское. В таких бутылочках имперцы хранили масла, не те, что едят, а те, которыми ублажают свои тела жители страны за Злыми Водами. С тонким ароматом цветов и трав. Ценное содержимое, что выжимается из лепестков, мало интересовало юных воинов, а вот бутылочки заслужили внимание. Если смотреть, сощурив глаз в самое их нутро, то мир преображается, цветное мутноватое стекло делало его расплывчатым, а вот дно давало пронзительно четкий обзор, только окрашенный в цвет. И вот будто заглянул опять в узкое горлышко Хутат, тонкой стеклянной бутылочки, окрашенной в цвет ярости и боли. *** Аккуратный, обмазанный глиной и окрашенный в белый цвет домик утопал в винограде и цветах. Почти от самого порога к берегу убегала вырубленная в скале лесенка. У входа в дом под навесом стояла лавочка и большая бочка с водой, в ней плавали маленькие кораблики из бересты и листьев. И все это озаряло солнце. Идиллия. С моря шла приятная прохлада, и ветер, он всегда тут был. Сегодня ласковый, а завтра ураганный, но всегда лишь с одной стороны, где не было винограда, и окна туда не выходили. Хозяйка дома не почтила вниманием высоких гостей, не вышла из своего убежища, что было крайней степенью неуважения, пренебрежения, а некоторые сказали бы, что и глупостью. Только живущая ныне в этом маленьком домике женщина вряд ли бы испугалась всей рати богов, спустившихся с неба. Рука Домэны замерла. Девушке потребовалась пара глубоких вздохов, чтобы постучать, что удивительно, всю поездку она была спокойна и сосредоточена, думая лишь о той цели, что преследовала, приезжая сюда. Ей пришлось ждать. Мать не торопилась открывать дверь своей дочери. А она наверняка знала, кто приехал. Любопытные маленькие головки высовывались из окна, раскрытого настежь… Поначалу… Но едва Домэна повернулась к ним, и на рукавах ее блеснули отличительные знаки Ордена, малышня скрылась из виду и больше даже звука не подала, затаилась, как это делают испуганные мыши. Когда наконец сдвинулся засов, и деревянное полотно распахнулось, принцесса уже задумалась над тем, готова ли она звать того, кто откроет ей проход, или она уйдет восвояси ни с чем. Женщина, представшая перед ней, была странно непохожа на тот образ, что сохранился в памяти маленькой девочки. Как если сравнить живого человека и статую. И та, и другая имели человеческие очертания, но воспоминания были полны любовью и теплом, а стоявшая перед ней безжизненная скульптура источала холод и равнодушие.  — Принцесса, — изысканный поклон. Такому учат с рождения девочек из высшего света.  — Мама, — почему-то это слово далось тяжело. Очень тяжело. Не такого приема ждала маленькая девочка внутри принцессы. Глаза хозяйки дома оставались холодно-равнодушными. Но она отступила назад и сделала приглашающий жест. Сдержать эмоции оказалось не так просто, но Домэна справилась и, бросив взгляд через плечо на телохранителей, шагнула в дом. Это была маленькая сказка, только предназначалась она уже не ей. И ее тут никто не ждал, хуже того, ей тут не было места. Большая комната с очагом у стены. В дальнем углу закуток хозяйки. В другом углу за задернутой шторой определенно спрятались дети. Весь дом был подчинен им. Аккуратные с рисунком глиняные миски и кружки, коврики на полу со сложенными в стопку восковыми табличками. Деревянные игрушки. Большая бадья с водой и ковшиками в рядок. Похоже, мать пригрела четырех малышей. Она всегда любила детей, и своих детей она когда-то тоже любила. Она любила Домэну, а теперь… может быть…  — Я была на могилах братьев, их склепы достойны. За ними ухаживают, — голос принцессы дрогнул. — Их души не в обиде.  — Весьма благородно с вашей стороны. Благодарю, — не единой эмоции, ни единого лучика тепла.  — Вам направили приглашение, вы могли свободно явиться в столицу, ваша ссылка лишь ваше добровольное решение, мама. Вас ждут ваши покои во дворце.  — Я предпочитаю солнце и ветер, тьме и затхлости столицы, — боги, как она умела владеть собой. Мать наказывала дочь, но за что? Все, что было во власти Домэны, та сделала, она простила и возвысила старых друзей отца, она не позволила очернить память ее братьев и императрицы.  — Очень уютно у вас. Детям наверняка хорошо. Многие считают, что у вас настоящий дар общения с малышами. Даже отец так говорил.  — Не со всеми детьми я могу найти общий язык. И супруг мой не всегда бывал прав. Больно кольнуло сердце. Обидой и злостью. Принцесса сама такого не ожидала, неужто не уничтожила Тьма всего человеческого в ней. Не зря Эрот не допускает ее до важных решений. Хотелось отвести глаза. Бадья с водой оказалась совсем рядом, рука потянулась к ковшику, в горле стояла сушь, будто в пустыне.  — Не трогайте! — послышался окрик матери. — Не прикасайтесь! Домэна застыла пораженная.  — Я не хочу, чтобы чего бы то ни было здесь касались руки, что по локоть искупались в крови и смерти.  — Это не правда! — возмутилась принцесса. — Я не…  — Молчите, у вас нет и шанса оправдать себя. Зачем вы приехали? Если вы хотели семейной встречи, то опоздали. Вашей семьи давно уже нет. Если вы хотели выведать тайны, то их тоже нет. Вся моя ненависть на виду. Если вы хотели уничтожить последнего представителя своей родни, давайте выйдем на берег, я не хочу, чтобы вы осквернили и этот дом очередным убийством. Гордо поднятая голова, сжатые под грудью в замок руки. Она не изменилась, даже морщин нет, гладкое спокойное лицо, только глаза сияют яростью.  — Мама… Прекрасная Каяра шагнула к дочери замерла, возвышаясь над ней. Кажется, она вот-вот готова была сделать какой-то жест, только вот не знала Домэна, ударить ее хотят или обнять.  — Разве я в чем-то виновата перед тобой? — прошептала девушка.  — Ты могла бы понять, в чем виновна, могла бы услышать это от других, если разум твой не видит ответа, но твое сердце стало такой же тьмой, как и то, чему ты служишь, и свет солнца и богов больше не достигает твоей души. Орден отнял у меня мужа, орден отнял у меня моих сыновей. У меня нет больше и дочери. И я надеюсь, что свет все же покарает ту тьму, что вы несете. Но если, ты вдруг услышишь собственное сердце, то у тебя будет шанс на искупление, за это я буду молиться. Из детского протеста Домэна схватила вдруг ковшик и, зачерпнув прохладную воду, приложилась к глиняному краю выпила все до дна. Вода бежала по подбородку, капала на дорогое дорожное платье. Выдохнув и утерев губы, она подняла глаза на мать:  — Разве я виновата в том, что отец предал Империю? Разве виновата я, что на город обрушился мор, и мои братья сгинули? Разве виновата я, что Темный дар избрал меня? — она замерла, задохнулась. Отшатнулась от матери, сбив бадью, та опрокинулась, и вода, облив стену, разлилась огромной лужей по полу. Вокруг девушки зыбкой дымкой заклубился черный туман. Судорожно втянув в себя смерть, Домэна зашлась кашлем. Женщина, которая когда-то была ее матерью, наблюдала за ней с горечью.  — Раньше я думала, что он делает это только из-за тебя, но, боги, как я была не права. Нет! Он делает это ради всех нас! Ради всего этого мира. Потому что все, на что способен дар, это уничтожение. Вы неспособны ни на что иное. Ты думаешь, почему твой дед ушел умирать сюда, ко мне, к дочери предателя? Потому что он понимал, что вы такое! Он думал, что, придя сюда и преклонив колени, он получит прощение за то, что не вернул мне мою дочь. За то, что разрушил мой мир, мой дом, мою страну. Наивный глупец. Каяра бросила взгляд на лужу под ногами.  — Ты хотела знать, жив ли твоей отец? За этим ты приехала? Я отвечу тебе, что не знаю. Он отдал все поиску копья, потерялся и душой, и телом много лет назад. Мир оказался с ним жесток.  — Он действительно верил в то, что оно поможет… мне? — Домэна пристально посмотрела на мать. Бывшая императрица покачала головой.  — У него не было иного выбора. Шлепая по воде золочеными сандалиями, принцесса вышла из дома, не оглядываясь и не прощаясь. Возле своего коня она замерла.  — Лотрос! — один из телохранителей вытянулся в струнку рядом с ней. Он был главой ее защитников. — Я хочу, чтобы к моменту моего отплытия к Вольным Городам эту женщину доставили на мой корабль. Ее и детей. Добровольно ли, в цепях ли, неважно. Но так, чтобы они не пострадали. Ее мать напомнила ей, кто она, а значит, давно пора прекратить упиваться иллюзией. У маленькой девочки, жившей во дворце под крылом отца, было маленькое желание, она смотрела на то, как уважают императора, как любят его. И она хотела быть такой же сильной, такой же мудрой, такой же любимой. И если бы у нее не появился дар, и тот, кто так же хотел власти, как она, у Домэны не было бы и шанса, но теперь… Отец искал копье. И она будет искать копье, и отца… Если он еще жив. А попутно захватит степь, устранит тех, кто претендует на ее место, и не забудет о тех, кто так усердно пытается вычеркнуть ее из памяти… Любопытство — великое чувство, крохотная мордашка с изумрудными глазенками и черным кудрявым овином на голове показавшаяся из занавесок всего лишь на миг, многое сказала Домэне, как и то, что склепы братьев, в которых ежедневно полировали мраморные бока надгробий и выкладывали свежие цвета немые рабы, были пусты. Глава 9 Не была Манат воином и степнячкой по крови, оттого может и не понимала, почему видят Бога Меча, хозяина Копья, Метателя молний люди вокруг совсем иначе, чем она. Странно это, ведь обитает бог высоко в небе, может и скрывают порой землю тяжелые, как шкуры медвежьи, облака, застилают обзор, но ведь мудр бог, достаточно ему должно быть одного взгляда, чтобы понять, кто виновен, а кто безвинен. Ведь безвинен Заур, и Самсара, и дочь гончара, и Нуда, и Таша… Разве не должен бог быть им защитником? Разве он должен карать тех, кто чист душой и помыслами? Спросила однажды об этом маленькая северянка воительницу Урику, та окинула девочку странным взглядом, блеснули глаза черные агатами:  — Бог должен быть сильным, а не добрым! Только сильный может биться с другими богами, с чужими-пришлыми, с Тьмой. Только тогда он может быть защитником земли. Не должен он миловать. Ведь прощать виновных все равно, что зерно, испорченное к здоровому ссыпать, весь запас пропадет. А если карает, ищи вину в людях. И помни, только сильный и может покарать достойно. Священно Оружие в руках сильного. И теперь вот тускло белел камнем на рукояти кинжал Хозяйки Дома. Коль ковал его бог, то правду сказала ведунья, ковал для женщины — узка рукоять для мужской руки. Женщины тоже могут быть сильными, тоже были воинами, тоже могут карать. Но так ли священно оружие в руках Манат? И на того ли направлен клинок?  — Кровью начнется ритуал, — прошептала Макута. — Бог должен услышать зов. Рука ее легла поверх ладони северянки:  — Дай! Тяжело вздохнула Манат, повиновалась, вытянула руку ладонью вверх. Острие кинжала впилось в кожу, побежало от указательного пальца к самому запястью, прочерчивая красную линию. Камень на рукояти будто задышал часто-часто, порозовел. И в тот миг вздрогнули обе женщины — совсем рядом, за холмом, что служил крышей большой землянке ведуньи, раздался вой. Черные стволы вокруг ожили, мрачно закачались-заскрипели, затянули песню. Дикими взвизгами разносились их голоса по лесу, смешивались с завываниями ветра. Казалось, выступит вот-вот из-за дальнего черного ствола чудовище огромное с зубами-клыками, яростное неостановимое. Потому что дружина его, вот она, здесь. Кто же не знает верных слуг Бога — волков? Кто не знает, как опасны и сильны они, что живут они по заветам не людьми писанным. Конь заржал, запрядал ушами, но устоял на месте, достойным он был кровником Божаны. Тьмы не испугался, зла не испугался. Макута запрокинула голову и тихо засмеялась:  — Услышал! Услышал! — торжествовала она. — Теперь идем! Крепко схватила за руку ведунья Манат, подрагивали пальцы, обтянутые желтой в точках черных кожей от напряжения. Бездонный провал входа в землянку напомнил рот покойника, молившего о достойной смерти, но не дождавшегося ее, так и испустившего дух. И если в тот момент, когда только пришла Манат с детьми, и дышало жилье теплом, властвовал в нем огонь, то теперь веяло оттуда холодом, похлеще того, что в ином мире царствует, где ищут пристанища души, не получившие нового земного воплощения. А ведь огонь жил в очаге, когда они прибыли? Или показалось? Сомкнулась за женскими спинами тьма. Но послушно следовала дочь Самсары за варанкой, слушая себя и себя не находя, обычно, вот дышу я, вот сердце мое стучит, а тут ничего, будто поглотил Мрак все ее существо, будто все-таки нагнал. Темнота в жилище Макуты была какой-то вязкой, тянулась и стлалась за девушкой, как дым. И лишь кинжал, напившимся кровью камнем, разгонял эту муть, да и то, едва хватало его света, чтобы окрасить руку северянки. Странно! Тишина, ни звука. Хотя нет! Был один! Слабое дыхание. Пошла на звук Манат. У того, что кличут очагом, сидел Заур. Седые волосы его, алые в свете камня, струились, обрамляя удивительно молодое вдруг лицо, таким сын Нура был, когда подсматривала девочка за братом его Имком. Таким он был, когда нес ее плачущую из святилища, и казался воин ей тогда настоящим богом, потому что вокруг все было страшным, все плясало, точно поджаривалось на огне жаровен, все в крови было, и мамы не было, а он шел сквозь этот страшный, престрашный сон и ничего не боялся. И были сильны и надежны его руки. И он принес ее к маме!  — Пусть прольется кровь, очистит наши души! — послышался за спиной голос Макуты. Рукоять кинжала потеплела, предвкушая достойный пир.  — Пусть остановится сердце, да придет он туда, куда и полагалось ему прийти много лун назад! Вараны считали смерть врага от оружия истинным подвигом, честью и себе и врагу. С честью умирать на поле боя, а не от старости или болезни, с честью хранить трофеи достойных противников. Но Манат не была воином и степнячкой по крови, и никогда она никого не убивала. И вот теперь… Налился тяжестью кинжал, еле могла поднять руку северянка. Ноги сковывал дым, затопивший пол землянки. Скрипели над головой деревья, точно и не было толстых бревен да земляной насыпи, на которой летом росла пахучая земляника. Кажется, подними голову и увидишь мечущиеся в дикой пляске снежинки.  — Дульге! Волчий вой раздался рядом совсем.  — Убей! Конское ржание пробежало по лесу, закатилось в землянку, ударилось о стены, зазвенело. Не была Манат варанкой и степнячкой по крови, но давно уже стала ею по духу. Какой степняк бросит своего коня на растерзание пусть и Боговой дружине — волкам. Кто предаст своего брата? Развернулась северянка, оттолкнула с дороги старуху, стоявшую за ее спиной, бросилась к двери. Легко вдруг стало на сердце. И уставшее, одеревеневшее от холода тело ожило, будто Ман хлебнула крепкого меду, разлилась по рукам и ногам сила. Детей сберегла, а что не выполнит просьбу матери, потому что невозможно одной да без лука отбиться от волчьей голодной стаи, так и ладно. Главное, не Заура. Разве же можно вот так, сначала заставить полюбить, а потом самой же в руки нож вложить? Замерла Манат уже на пороге. Конь крутился на пятачке перед землянкой. Окружили его четыре крупных зверя. Не нападали, ждали, когда устанет уже немолодой скакун месить копытами пустоту. Пятый, видать, малой лежал неподалеку, и уже не трепыхался. Умелец конь — попал в голову. Стрелы и лук так и остались на конском боку в горите. Вот если добраться до оружия, так и больше было бы шансов на спасение. Вот только… Почему ведунья, что так любила лошадей и знала, как близко ходят волки, не завела коня под свой кров? Только сейчас поняла Манат, что давно мира не ощущает вокруг, один дым, одни горькие мысли, вот и не заметила беды. Точно под лед провалилась в невыносимо холодную воду девушка, закричала не своим голосом:  — Рия! Врок! Прислушалась в ужасе, даже дышать перестала, хоть бы детский плач, хоть бы вздох услышать. Что же такое? Где же дети? Место, где надеялась, спасение они найдут, обратилось страшным и чужим. Там, в темноте, в странном дыму остался Заур, осталась Макута, которая должна была уберечь всех, а она… Там дети! Манат приготовилась шагнуть назад, но тут страшное, лишенное всего людского лицо, с искаженным в злобном оскале ртом и глазами, в которых не было той чистой ярости, что у волков, а были лишь тьма и смерть, появилось перед ней. Рука ведуньи сжимала крепко и тащила за собой за волосы Рию. Откуда только сил у старухи? Пусть Рия еще невысока ростом, но телом крепка.  — - Все умрут во славу бога! — плакала ведьма. — Смоют кровью то, что мы натворили! В ее руке блеснул длинный кинжал, и готов он был вот-вот утонуть в мягком девичьем теле. Бросилась девушка вперед, вцепилась в руку. Поняла, как обманчиво было чувство силы, что накатило на нее совсем недавно. Не было сил, еле удержала она острие у самой шеи Рияны. Смела ее ведунья с легкостью, засмеялась сквозь слезы своей власти, полоснула перед собой острым лезвием. Обожгло грудь, вскрикнула Манат. Спасти хотела. Должна была, а привела на погибель Доровых отпрысков! Конь, что боролся за жизнь свою, заржал и в его ржании боли и бессилия было не меньше. Ведунья выпустила волосы Рии, и та упала на земляной пол, как деревянная кукла. Бросилась к девочке Манат, прикрыла собой. Нет у нее копыт лошадиных, да если б и были, не было сил отбиться. Мрак вокруг сгустился. Кинжал, выпавший из ослабевших пальцев, еще у порога, алел красной каплей, как в яме, окрашивая мир в цвет жизни и смерти.  — Жертва будет богатая! Смилостивится бог, надо мной смилостивится. Над землей моей! Прижалась девушка к маленькой степнячке. Только вдруг послышался звук знакомый. Любила этот звук Манат, потому, наверное, и выцепило его ухо. Как звенит стрела, рассекая воздух? Каждое остриё по-своему воздух режет, костяное, как ни странно, всех грубее, бывают еще каменные, но они редкие уже, и почти не издают звуков, деревянные больше свистят, и только бронзовое поет. Тонка и пронзительна его песнь. Смертоносная она. Заворчали серые звери. Задрожала земля. Макута, что была для Манат недавно и так долго, как добрая бабушка, что и кормила и сказывала истории, а теперь обратившаяся страшной ведьмой, тоже замерла, прислушалась. Зашелестел халат. У самого порога. Из горла старухи вырвался не то вздох, не то хрип. А потом закричала она, точно ворона закаркала. Окружившие едва живого коня волки зарычали, попятились. Из снежного тумана вынырнула голова лошади. А за ней еще и еще. Не боялись серых дружинников, не дрожали. Воинами были эти кони, черные опасные тени. Звери кинулись было навстречу, но учуяли запах металла, запах смерти, и, взрыкивая, исчезли в пурге.  — Эй, ведующая! — послышался голос, — ищет силы твоей арад мой! Беда к нам пришла! Хутат! Старший Доров сын! Мир вокруг Манат стал походить на густую похлебку. Горький дым заполнил грудь. Не мерещится ли ей это? Разве может быть такое?  — Войди, воин, и получишь то, что просишь! — Макута отступила, в руках ее оказался кинжал Самсары, горел он кровавым солнцем. Отпихнув ногой безвольное тело северянки, схватила ведьма за косы Рию и приподняла бессознательное тело девочки. — Вот оно, спасение твоего арада! Среди снежного безумия показался силуэт. Хутат, алый в этом странном свете, в доспехе, застыл на пороге, воззрившись на ведунью. Взметнулся кинжал. Странная богиня судьба. Никто не знает, что она удумает. Злой дух ли, добрый ли, по ее велению водили Манат, знающую дорогу к Макуте, как свои пять пальцев, кругами по полям и по лесу, эти ли духи указали Хутату и его дружине прямой путь сквозь буран сюда, хотя сам Доров сын был тут всего раз, когда искал посвящения еще маленьким мальчиком. Чудны пути богов. Как бы удивительно ни была быстра старуха, воин оказался быстрее. Манат думала, что стираться начало из памяти, но нет, все ярко, будто вчера было. Тогда вот также блеснул Нуров меч, и покатилась голова старухи, как и теперь. Пусть, как и тогда, овладели Макутой злые духи, пусть как и тогда Нур, защищал Хутат свою кровь, не спасет это теперь Хутата, как и Нура не спасло. За кровь надо будет платить кровью. А за кровь ведьмы особенно. Глава 10 Как бы ни были сильны степняки, но даже они не могут идти против порядка, что с самого сотворения мира установлен. Есть порядок встретить душу приходящую, есть порядок, по которому принимают обеты молодые воины, законы, по которым берут власть и отдают, есть порядок провожать душу в посмертие. А уж если перед смертью испытала она ужас, тогда только жрицы могли проводниками для нее стать так, чтобы не заблудиться, чтобы душа силу имела помогать живым родичам из загробного мира и однажды получить право на новое рождение. Лишь павшие в бою воины могли рассчитывать на вторую жизнь без должного погребального обряда — за ними приходили серые клыкастые дружинники бога Меча. Говорят, на севере, у тех племен что не знают плуга и ярма, есть мужчины, которые не мужчины вовсе, они рядятся, как жрицы, говорят, как женщины, а с ними, по словах их вождей, говорят боги. Но разве способен мужчина привести в этот мир жизнь? Нет. Защитить — да, породить — нет! Как тогда женоподобные могут говорить с творцами? Может, оттого и вымирают они и в слепой ярости и обиде тянутся за жизнью сюда. Только не северяне ныне были теми, кто, точно наступив на хрупкую глиняную плошку, обратил в прах весь Хутатов мир. Противный до одури конопляный дым резал глаза, хотелось выбежать воину из страшного логова лесной ведьмы, вдохнуть холодный воздух. Только на грудь будто положили большой жернов. Этим жерновом была ярость. Потому и не сразу заметил Доров сын красного камня на рукояти кинжала, что горел в руках ведьмы — кровь собственная самому глаза застлала. Странные слухи ходили о Макуте в араде. Говорят, давно, еще до Нура, была она нареченной воина, ушедшего за богатой добычей на юг, в Вольные города. А она осталась ждать будучи молодой девкой с тонким ободом на шее, знаком того, что она готова стать женой и матерью, готова принять власть и решение мужа. Только уж больно ревнива была и нетерпелива дева. Все ходила, говорят, каждое утро и каждый вечер за ворота арада, который тогда не был окружен еще стеной каменной, ждала возвращения своего воина. И все мрачнее день ото дня становилась. Он вернулся, но, будучи одним из первых воинов, он мог взять больше одной жены, вот и привез из Вольных городов красавицу улянку, бывшую там в услужении. Не подумал варан буйной головой своей, надел золотой толстый обод на пришлую, сделал ее первой. Макута этого не стерпела. Ею самою тканные да богато вышитые плащ с рубахой оказались брошенными к ногам жениха, и сказала она, воздев руки к небу, чтоб забыл воин о том, что род его продление получит, и что это последняя одежда, которую шили для него. И ушла. Проклятие ее хорошим оказалось, умер воин спустя несколько зим и не на поле боя в схватке, а порезавшись осколком разбитого кувшина, что есть смерть совсем недостойная, да и до этого не радовался он: улянка рожала ему одних девок, наследника его силе и мечу так и не подарив. А Макута сразу же, как сорвалось с ее уст проклятие, пришла в эту лесную землянку, жила тут другая ведьма до нее, да умерла давно, а уж как она тут появилась, никто уже не помнит. Редко Макута появлялась в араде, только если хвори сильные животину одолевали. Любила она животину, а та ее. Сама Остроха звала ее знахаркой звериною. Помнил Хутат, как перед своим посвящением приходил к ней, и Макута, которая тогда уже была старухой, ему понравилась, дала она ему настойку алатай-травы, что хорошо боль уменьшила при испытаниях, он ведь перед самым посвящением повредил на охоте ногу, и боялся Дор, что сын не то что без меча, без жизни останется. А пока врачевала она его, много что рассказала про лес, про коней-кровников. Хитро поблескивали ее глазки, так похожие на вороньи, и пахло от нее лесными ягодами и хвоей. И вот теперь летел он сквозь буран, забыв о том, как устал его конь и его дружина, как каждому из воинов, оставивших за стенами городища самое важное, приходилось сейчас тяжело, летел сюда, к лесной хижине, в надежде, что поможет старуха, спасет, вернет к жизни странно уснувших. Ведь по-другому не мог он думать. Разве умирают вот так… Боль, сжавшая сердце от увиденного в араде, ярость, окрасившая мир в кровавый цвет, не отпускали, метался дух, будто самого его, Хутата, заточили в проклятых стенах, и не знал он, что делать, кого искать, кому мстить до последней капли крови. — Войди, воин, и получишь то, что просишь! И он, не боясь, сделал шаг в кровавую тьму. Старуха, стоявшая почти на пороге, больше напоминала женщину со змеями вместо волос, что так любит обращать смельчаков, рискнувших посмотреть в глаза ей, в камень. Он и обратился. Даже его ярость на мгновение испарилась, как вода с раскаленной поверхности. — Вот оно, спасение твоего арада! Вряд ли узнал бы воин в безвольном теле на полу сестру свою Рию, если бы старуха не вздернула вверх руку со зажатыми в ладони волосами, не мелькнуло бы личико детское. Может быть, если бы не видел до этого мертвый арад свой Хутат, не успел бы обнажить меч, не то что замахнуться, не поверил бы, что может знахарка грозить дочери арада. Но зло совсем недавно прошло от него так близко, что обдало холодом, заставило сердце и кулаки сжаться до боли. И всю эту боль он вложил в удар. Мать Хутата умерла давно-давно, ему едва ли оборот луны был, как свалила ее степная горячка. Но мальчик рос крепким и сильным, многие говорили, что мать его видать молоком с того света кормит, потому что не может чужая женщина так вскормить. Долго в жизни отца не было жен, и лишь за несколько зим до смерти брата он взял себе Нуду и Ташу, сразу двоих, что необычно для Дора. Таша почти сразу же родила ему дочь Алясю, а потом, точно грибы после дождя, появляться стали Доровы отпрыски. И в какой-то момент юноша оказался в окружении меньших братьев и сестер. Обе жены Дора когда-то держали меч, но жизнь свою ратному делу не отдали, признавали они первородство Хутата безоговорочно, но до того момента, когда власть в араде перешла Дору. Тогда совсем с другой стороны увидел жен Хутат. Но Самсара, ставшая Первой, одним своим присутствием все попытки уговорить Дора признать наследником сына одной из его жен, прекратила. Даже своего Имка! — Что же вы, кумаи, забыли заветы предков, старшая кровь, первая кровь всегда самая сильная, самая живучая, ей мудрость дается, — грозно хмурила брови первая жена, глядя на Нуду и Ташу. — Да и хозяин Дор разве бы даже задумался о том, чтобы сосунка на место арада посадить. Степь любит сильных. Потуги жен, однако, не изменили доброго отношения Хутата к братьям и сестрам. Оттого еще может и не дрогнула его рука, когда занесла ведующая кинжал. Не должен воин жалеть тех, кто покушается на его кровников, баба то или мужик, воин или жрица. И не важно, что боги за это потребуют крови в свой час. Еще не осело даже тело ведуньи, а за спиной Хутата послышался топот, хруст снега. — Вождь? — Рассал замер на пороге. Он-то углядел кровавый камень на рукояти, обезглавленную ведьму и застывшего каменным изваянием Хутата. <dd> &nbsp — Боги милостивые! <dd> &nbsp*** — Достойные дары величайшему из богов! Жрец величественно кивнул и, приняв из рук влиятельного увесистую шкатулку, отправился вглубь храма, дабы поставить ее на постамент перед ликом божества. — Лучше преклонить голову перед богом, в той позе, что приняли вы, брат мой, может стоять лишь властитель, чье место на троне благословлено богом, — прошелестел нежный голос у самого уха Эрота. — К тому же… такая щедрость…- лепестки роз вряд ли сравнятся красотою с губами ширин. Как и глубокие горные озера, у которых нет дна, с ее глазами. Хотя по всем канонам красоткой предсказательница не была. Высока ростом, совершенно не миниатюрна, говоря по-простому, толста. Уже далеко немолода. В ее возрасте женщины благородных кровей воспитывают двух-трех малых отпрысков, а неблагородные так уже внуков. Но нет того мужа в Империи, кто не захотел бы, чтобы она обратила на него свой взор. Потому что уста ее могли дать то, что не все мольбы смертных выпросят у богов, которые любят свою ширин. — Все ритуалы глупы, но они необходимы, ибо упрочняют мир. Губы женщины растянулись в улыбке. — Заставляют в очередной раз удостовериться рабам в том, что они рабы, а правителям, что они у власти. — Все по велению и законам богов, — Эрот втянул сладкий запах благовоний и поклонился. Гораздо ниже чем следовало и, пожалуй, даже искреннее, чем кланялся Тьме, своей богине. Хотя жреца, со свойственным ему неким высокомерием по отношении к отправителям культа, Эрот не почтил и кивком. — Что привело влиятельного в храм богов, которых он не чтит? — поинтересовалась ширин. — Вы, моя госпожа! — Вы хотите узнать, чем закончится то, что вы начали? — Как и любой, кто стремится к лучшему для своего народа и своей страны. — Я могла бы обвинить вас во лжи, но вы поразительно искренни, — нежно проворковала ширин. Эрот вытянул перед собой сжатую в кулак руку. Женщина подставила ладонь, и в нее упали тоненькая цепочка и огромная камня крови. Императорский рубин. Знак властителей. Кровь богов обращенная в прекраснейший из камней. — Это никогда тебе не принадлежало, — глаза предсказательницы подернулись пеленой. — И никогда не будет. — Я лишь покорный слуга того, в чьих руках власть, — поклонился влиятельный. — Силой Тьмы ты хочешь изменить устоявшийся порядок, — ширин брезгливо разжала пальцы, и капля вернулась в ладонь Эрота. — Императорские отпрыски не наследуют трон. Сила Империи зиждется на достойных у власти. — Сила Империи уже много веков зиждется на Ордене, который выигрывает войны для тех самых достойных у власти, ширин. А кто более достоин править, если не тот, кто их рук богов получил дар? Кто более достоин править, если не тот, чей отец оставил добрую память о себе в народе? — Разве не запретили вы упоминать имя Императора? Разве не вы назвали его Предателем? — распахнула глаза предсказательница. — Запрет тем уместнее, потому что исходит он от меня, а не от Домэны, пусть Империя увидит в ней ту, что противостоит не только врагам из вне, но и власти Ордена. Ширин окинула влиятельного странным взглядом и повернулась лицом к статуе Захтара, Повелителя богов и людей. Прекрасные глаза ее закрылись, и она, откинув голову вздохнула полной грудью, будто устала от общения с Эротом и пыталась восстановить силы. Служители бога вдалеке, стоя на коленях в серых туниках, натирали блестящий белый мрамор у подножия огромной статуи. Величественный дворец для верховного бога строили для того, чтобы поражать сознание простых смертных, чтобы терялись они на фоне гигантских фигур, чистого сияния белого камня и куска пронзительного синего неба над головой, с убегающими ввысь колоннам, будто поддерживающими само небо, а значит, и весь мир. Какой вызов богам бросил мастер, если колонны, созданные людьми, держат на себе всю тяжесть божественного престола? Влиятельный счел забавным подобное сравнение. Пусть он будет той самой колонной, что держит власть Императора. Нет, не Домэны, она лишь ступень. Их сын получит каплю божественной крови на шею. Сын, который не узнает о том, кто его отец, но его отец будет рядом. Ибо, чем чище и дальше будет наследник от Тьмы, тем больше у него шансов полюбиться строптивому народу Империи, тем больше шансов основать династию, которая пронесет власть сквозь века. Династию, представители которой, умирая, сами будут богами. — Я слышу твои мысли, смертный, — ширин обернулась, и весь мир потускнел в тот миг. — Да, ты смертен, как и я. И все мы предстанем перед ликом богов однажды. Уверен ли ты, что они простят тебе твою самоуверенность, твою жажду власти? Эрот улыбнулся любимице богов. — Я в отличие от тебя, предсказательница, историю не вижу, я ее творю. Как и всякий слепец, я лишь иду по дороге, а что происходит со мной, кого я спасу, кого покараю, на то воля богов. Влиятельный направился к выходу, он узнал то, что хотел. Уже у самого входа настигла его ширин, рухнула на колени, зашлась, задыхаясь. Ладонь его лобызали те самые уста, по которым страдали тысячи. — Не обидит ли тех, кто дорог ширин, влиятельный? Не исчезнут ли они однажды ночью, когда спит сама богиня Луны? Эрот присел, приобняв плачущую предсказательницу. — Разве обидит слепец того, кто протянул ему руку и ведет его тернистой дорогой? *** Мир был темен и… бел, он закручивался, сливаясь в сплошную серую массу, как если палкой по кругу помотать в бадье полной воды. Дух и тело Манат отяжелели: у тела не хватало сил приоткрыть даже веки, разомкнуть уста, чтобы сделать вдох поглубже, а дух, точно больной зверь, забился в самый темный уголок и тихо постанывал. Говорят, жриц, окутанных дымом, посещают видения, ниспосланные самими богами, но Манат жрицей не была, оттого накатывала на нее темнота, принося с собой то жуткий страх, то странную неописуемую радость. Сердце заходилось. А дух… молчал, будто не было ему дела до метаний тела, лизал он свою рану, уже и не помня, кем она нанесена, глубока ли она. А затем вновь стало холодно, как тогда, когда уснула северянка в яме на зерне. Только еще холоднее, потому что зерно было теплым и добрым, а тут холодные ладони чьи-то коснулись спины, огромные пальцы ледяные впились в бока. Сама Земля тянула северянку внутрь себя, даже плащ и теплый халат на меху не помогали. Огромные исполины древесные раскачивались над головой под пригибающей, заставляющей повиноваться их своей силе пургой, но все это бесшумно, только дух постанывал, да и то все тише. Долго не могла понять Манат, что это вовсе и не дух, а дышит она так, со стоном протискивая в грудь воздух и со стоном же выпуская обратная сквозь сжатые зубы. Но вот вдруг ударило сердце больно и затихло, зато весь мир заголосил-заскрипел-завыл-закричал. — Пусть не сыщет ведьма в загробном мире покоя и воплощения! Пусть сгинет душа ее во тьме первозданной, где нет ни светила, ни богов. — Вождь! Не зови беды! И так все боги, что есть, отвернулись от арада! Даже Смерти богиня, что чтит порядок. — Она на кровь арада покусилась… Араду власть сами боги дают. Как смела она перечить их воле… Знаком был этот голос северянке. Только был он сейчас охрипшим от крика, а может от чего еще. Может ярость? Хотя удивительно, Хутат в сравнении с отцом своим Дором был как камень против огня. Никогда не слышала Манат, чтобы кричал он, срываясь. Так может это страх? А если страх, плохо это, когда такой воин боится. Его пути с Манат не пересекались почти, хотя и жили они с момента смерти Нура в одном Доме. А как пересекались? Да хотя бы рубашку, штаны, халат ему новые сделать или починить ношенные, принести еды, вина подать. А так… О чем ему с Манат говорить? Хотя заметила однажды северянка, после какой-то воинской проделки, когда весь арад высыпал на большой двор потешаться над виновником, даже Дор и тот смеялся от души, а Хутат лишь бровь приподнял да молчал. Хотя сложно было удержаться. Аляся тогда прыснула в кулак и сказала, что брат умеет улыбаться, просто борода мешает это увидеть. Может и мешает… Северянка, собрав силы и упершись ладонями в землю, приподнялась, снег лез в глаза, в нос, в рот, поначалу то все равно было, а как силы стали возвращаться, так и дышать труднее сделалось. Закашлялась девушка. Осмотрелась. Мир, как кружился в снежном танце, так и продолжал, у входа в землянку ведьмы темнели два силуэта. Как и на другом конце полянки, там топтались, переминались ногами лошади со всадниками. И непонятно было, то ли это арадовы воины, то ли призраки… — Рия! Живехонька! Сестра! — послышался опять голос Хутата. Тут только поняла Манат, что он-то почти кричал, потому что пела пурга так звонко, что и собственного кашля северянка не расслышала. «Слава богам, живая!» — подумалось Манат, и тут нахлынули на нее воспоминания о красном камне, русых волосах в крепкой ладони с узловатыми пальцами, страшном приговоре ведьмином и детях… Едва встать могла девушка, да уже не думала ни о чем ином, только бы быстрее в землянку. Оба силуэта отпрянули от нее, как от той самой богини, в честь которой ее и прозвали. — Врок! Чурла! — голоса ее почти не было слышно, но в отвратительно воняющей тьме он звучал еще тише. Манат замерла на пороге, вцепилась пальцами в один из деревянных столбов, удерживающих брус над входом, приготовилась набрать воздуха, чтобы нырнуть в страшную тьму, но кто-то ухватил ее за шиворот и развернул к себе. Хутат. — Братья? — он приблизил свое лицо, мокрую, покрытую снегом бороду к самому ее лицу. — Все! — выдохнула Манат и осела кулем наземь, на большее сил у нее не хватило. Понесся внутрь воин.  — Не вижу ничего! — билась посуда, хрустели черепки под сапогами, что-то падало наземь. — Огня бы! Только где тут сейчас огонь-то взять! — Кинжал! — прохрипела Манат. — Кинжал хозяйки! Сначала подумалось северянке, что не обратит внимания воин, не услышит даже просьбу ее, но вскоре появился он, удерживая за лезвие оружие с мертвым ныне камнем. Схватила его Манат за рукоять, сжала, взмолилась, чтоб разгореться камню. Поначалу ничего не происходило, но вот искорка одна, а вот уже две пробежали, и вспыхнул он светом белым, что льет с небес на землю Лунная Богиня. — Таурис! Врок! — закричала что есть силы девушка, чувствуя, как дым все еще наполнявший землянку, стал вновь туманить сознание. Самые то прыткие дети, всегда все слышат, всегда отвечают. Рядом опять мелькнул силуэт, то был один из воинов Хутата. На руках у него лежала слабая, еле способная двигаться Рия, но силы она в себе нашла — протянула руку. — Вон там мы… прятались за бочками… там короб… тяжелое все… крышка тяжелая… — Хайр, Тол! — послышался окрик Хутата. Звал он тех всадников, что не решались приблизиться к жилищу ведьмы. Но они пришли через удар сердца, приказ сына вождя сильнее страха перед смертью. Трое мужчин проследовали мимо Манат в дом, и вскоре двое появились с детьми на руках. — Тут еще кто-то вождь! Болезный какой-то или мертвый уже! Кажется, еще отчаяннее завыла метель, когда послышался голос Хутата, был он полон неверия, горечи, боли и истинного страха: — Это же мой брат Заур! Тот, что держал в своих руках копье, он к богу Мечу почти десять зим назад! Ведьма воскресила его! Глава 11 Многому учили Манат, и шить, и вышивать, и ткать, и из лука стрелять, учили петь и даже различать имперские символы, но никто так и не научил северянку лукавить и уж тем более лгать. Видать, потому что сами учителя не умели. Ни Имк, ни Сати. Разве же достойно это говорить о том, чего нет, да так, будто оно есть. А Самсара… Мать умела с богами шепотом говорить. А когда велели правители небесных чертогов Заура отдать, то и кричать им смогла арадова жена. Манат всегда была уверена, что мать знала, что делала, не лгала, не лукавила, просто молчала. Оттого никогда не спорила дочь, никогда не спрашивала. А может и стоило? И сейчас, по уму многих, промолчать бы следовало северянке, но девушка прохрипела голосом, севшим от дыма: — Не воскрешала его Макута, хранила она его и оберегала. Самсара попросила, потому что не смогла убить сына. Кажется, сама метель притихла, улеглась белой кошкой у порога землянки. Скрипнули доспехи. — Что сказала?! Хутат возник перед девушкой точно из-под земли, схватил за плечи, встряхнул что есть силы: — Заповедовал бог отправлять хранителя Копья к предкам! Ему дали яд, я сам видел! — лицо мужчины казалось маской, что одевают порой жрицы. Такая была и у Острохи — ветвистые оленьи рога, увешанные позвякивающими кругляшами с изображениями обитателей Степи. А у Хутата сейчас была волчья морда вместо лица. Оскалилась она. Сверкает глазами. Тряхнула головой северянка, стараясь сбросить наваждение. Но лишь четче стали видны острые зубы, что вот-вот сомкнутся на шее жертвы. И как ни была испугана девушка, уста ее сами отверзлись, ведь божий прислужник перед ней: — Сонный отвар. Сама Макута его готовила. Она помогала матери. Они и привезли его сюда, забрав из погребальной ямы. Воин отдернул руки, точно коснулся падали. Отпрянул на пару шагов во тьму землянки. Захрипел, схватился за голову: — Проклятая баба! Вот кому кара бога предназначалась. А все поплатились! Все ушли! Только сейчас показалось воину, что понял он, осознал, что увидел в араде. И где-то там укрывают снега белые мертвые испуганные лица жителей его городища. Руки отца, так и не выпустившие меч. Там, за каменными стенами, с такой любовью возводимыми поколениями ради защиты, теперь гибель, проклятое место, черное место. Из глотки воина вырвался рев. Короткий кинжал сорвался с пояса, занял место в руке вождя, приготовился лететь уже в самую грудь девки. Манат бы ничего не сделала, а вот Рассал успел. — Нет, вождь, стой! — все, что только и могло спасти девку, так это его собственная грудь, заслонившая неразумную. Только вряд ли долго проживет среброволосая, был полон слепой ярости да ненависти, что чернее безлунной ночи, Хутат. Как руку свою остановил, только боги знают, а так… прошил бы толстый кожаный Рассалов доспех, как тонкую имперскую ткань. — Не она же это сделала! Что богов лишней кровью гневить и потчевать! — вскричал верный воин и друг. Но остановить сына Дора слово не смогло, хватило одного удара в челюсть, чтоб, как срубленный дуб, рухнул Рассал. Никто не смел встать более между девушкой и смертью. Манат отпрянула назад, упала, что есть силы оттолкнулась, поползла прочь. Волосы взвились, стали словно сама метель. Взывала дочка Зимняя волчицей, осыпала северянку дождем снежным, ударила в спину, назад толкая. Двигался воин к девушке, точно по грудь в воде шел, но меч в его руках чуял жертву, и вот-вот занесет его мстящий. Ржание разорвало снежный хаос, черный силуэт, почти наступив на Манат, оказался на пути жаждущего крови. Конь взвился на дыбы, замесил передними копытами снег и ночную мглу. Хутат вскинул обе руки, заставив коня попятиться. Сдался жеребец, отступил и, едва не сбив Хутата, унесся в пургу. Только огласил полянку хрип, тяжелое копыто ударило по хромой ноге, которую не успела отдернуть девушка. Боль острым шипом прошила все тело. Ударила в голову. Заставила Манат закрыть глаза, в надежде на то, что когда распахнет их северянка, не будет меча и тьмы, не будет боли потери и ужаса от случившегося, будет мама и теплые руки, которые никогда не обидят. *** — Хорошее вино. — Разве же ваши так вино пьют? — старик улыбнулся, отчего стал похож на ссохшийся плод, у которого ни глаз, ни носа, одна улыбка в каждой морщине. — А чей я, мудрец? — терпкий запах ударил в нос, но тут он был совсем иным, нежели на родине. — А ты не прячься за тенью, небось меня мудрее? — Опыт учил меня, что отмеренное богами количество лет не говорит об уме. — Сразу видно — пришлый ты, мы-то зимами считаем, кто зиму переживает, тот и показывает сколько в нем силы, сколько удачи боги отмерили. — А ты на глаз, как зерна меру, али коня достойного, скажи, сколько мне? — Не скажу. Я не жрица, — прошамкали улыбающиеся вечно губы. — Мне боги не шепчут. — Нам с тобой они уже говорить должны, — сдался путник, тяжелая чаша опустилась на мех, перекосилась, и, если бы тот, кто пил из нее, не осушил ее до дна, опрокинулась. Но тот, кто пил, знал, эти люди не признают середины. Или ты пьешь, или не просишь. А если не просишь, то и не приходишь к ним, ведь для них обидеть гостя значило оскорбить богов. — Когда надо будет, послушаю. Я, знаешь, люблю по утрам видеть, как раскаляется Степь, или как на нее летит табун бога, принося благодатные дожди. — Твоя степь, и правда, горит огнем, да так, что мое сердце замирает, а уж ему ли чудес видеть приходилось не раз. В глиняной плошке тлели угли, и дым от брошенных туда семян уходил в черное небо, может и там кто над ними, чует этот запах, сидит, вдыхает и думает, а правильно ли он все сделал. Только сомневаются ли боги? Странная трава. Способна она вызвать видения, только так и не понял путник, что они за собой ведут, то, что будет, или то, что хочется. — Могу ли я звать тебя братом? Ухмыльнулись морщины, еще шире стала их улыбка. — Всех, кого родила женщина человеческая, братья. Я не знаю, как там у вас, у нас был один Татай, что получил от бога меч и узду. И была у него жена Светило и жена Луна. И мы — их дети. Человека и бога. — Сколько хожу, а у всех племен ваших все по-разному. Засмеялся тихо старик. — Все одно. Ты не так слышишь. Путник вздохнул, запрокинул голову, взглянул на звезды над головой. — Я бы хотел услышать о копье. Засмеялись морщины. — А зачем о нем слышать? Я знаю, что бог не оставит Степь, нужно ему копье, чтоб бороться с темным богом. А когда надо будет, даст он все, чтоб защитить своих детей. *** Рассал очнулся, хотя не покинуло его сознание до конца, но помутнела голова, точно опрокинул он целый кувшин хорошего вина из Вольных городов. Темно. Холод забрался под халат, толстый доспех и подбитый мехом плащ. — Дай руку! — послышалось сверху, перед глазами, разогнав клубы дыма, появились перетянутые ремнями сапоги. Таурис. Коренастый воин легко помог обычно возвышавшемуся над ним Рассалу подняться и придержал рукой на плечо, чтоб тот не упал. Его лицо, едва проморгался Рассал, обрело четкость, до это было оно лишь белесым, расплывчатым пятном. — Ты бы не лез под руку! — тихо посоветовал собрат по оружию. Таурис был самым старшим в Хутатовой дружине, говорил он всегда громко, смеялся долго, любил шутки. Но сейчас он обратился тенью себя самого, точно душа его была уже вне тела, осталось лишь сердце. В городище у воина был большой дом, в котором уживались и, говорят, дружно три поколения. Дети, жена с двумя сестрами, не пошедшими замуж, родители его, двое младших братьев, которые, избрав не воинскую стезю, ловили рыбу и работали по камню, у них еще не было права на то, чтобы построить собственные дома. Таурис считал себя удачливым, а теперь вся его удача обратилась в прах. Как и все в дружине, он беспрекословно слушался вождя, но надломился твердый его дух. И это видно по печальной складке на лбу, по пустоте во взгляде. — Уходим! — голос сына Дора заставил воинов, даже тех, кто еще не оправился от удара, провести рукой по оружию. Хутат стоял на пороге ведьминой землянки, и хоть он вряд ли мог различить Рассала и Тауриса во мраке, взгляд его был обращен к ним. Выйдя из землянки, и получив в лицо хороший кус снега, Рассал тряхнул головой. Вроде и быстро он в себя пришел, а поутихшая было пурга снова разгулялась, да так, что глаза не открыть — одни щелочки. Недалеко от входа на снегу черным пятном лежала девка, уже не двигаясь. Не испытал Рассал тогда, ни сожаления, ни обиды, ни грусти. Вокруг него и внутри него были только пустота и снег. Но если был снег, значит, в пустоте был холод… Таурис, шедший рядом, даже не посмотрел в сторону северянки. Он — то потерял много. Рассал же не знал, потерял он что или нет. Отец его был хороший табунщик, он, как и все вараны, ценил и холил лошадей, только ему доверяли целый табун за чутье его и умение. По воле богов да под его бдительным оком рождались жеребята, которые потом обращались сильными выносливыми лошадьми, способными преодолевать огромные расстояния, неся на себе всадника, его лошади могли улавливать малейшее движение, звук, который издавал его кровник-человек. А это особенно тем, кто мира без лошадей себе не представляет. Как живут вечно пешие жители Вольных городов, Рассал и представить себе не мог. Отец был еще тем степняком, что жил в дороге. И семья его была к тому приучена, потому, еще ранней осенью, когда даруют боги урожай, кибитка отца, что стояла под стенами арада летом, уходила вместе с табуном на юг. К самому краю арадовых земель. Там, где легче было прокормить лошадей и пережить зиму. В городище оставался лишь Рассал, остальные сыновья и дочери продолжили дело отца, который делился с ними тайными знаниями и умениями. Может, оттого злобы в Рассале не было. Ярость, боль, когда он увидел произошедшее в араде, да, но злобы черной не было. Его сестры были где-то одного возраста с северянкой. Они могли заставить толстых неуклюжих волов тащить кибитку, могли заставить табун двигаться так, как им надо, могли выбрать мужа, и хоть воительницами не были, стрелять умели — а пришлых и врагов, желавших увести из табуна молодую кобылу на сносях, всегда было вдосталь. — За что он так с ней? — прохрипел Рассал, опять тряхнув головой. Таурис провел рукой по башлыку, смахивая налипший снег. — Тьма пришла в арад, и первая Дорова жена ее призвала. А чужачка… Она знала, она должна была сказать араду о том, что против богов пошла безумная улянка. Не исполнила заветы! Молод ты был тогда, но, если вспомнить, после Заура, был Нитат из арада царствующего, а больше Копье никто не видел. А все потому, что не как должно поступила баба, должна была она отдать душу воина богу.Так заповедовали! — голос Тауриса становился все тише, и вовсе не пурга была тому виною. —  — Мне говорили, что и для девки, и для лошади, мать — голова, а отец — плетка. Значит, слушалась мать Манат, — вспомнил ее имя варан. — Разве же она решала? А копье… Может, не было того, кто достоин?! Плюнул под ноги Рассалу Таурис, ничего не ответил и пошел к лошади. Нельзя было такого стерпеть, но остановило что-то воина. Не прав Рассал был, каждый, кто защищает дом свой, достоин носить Копье. Только вот у варанов в чести давно уже была война. Так кого же достойным считал бог? *** Хутат, отправив воинов готовиться к отбытию, прошел в самый дальний угол землянки. Жилище лесной ведьмы быстро остывало, и уже даже здесь, у погасшего очага, царствовали снежинки. Они не метались в диком танце, как за порогом, а мягко порхали летними бабочками. Нет ничего проще, чем убить врага, нет ничего сложнее, чем убить брата. Рука Хутата с зажатым в ладони клинком была тверда, а вот душа дрожала, как ноги новорожденного жеребенка. Заур был младше брата, но совсем ненамного, и больше он походил на дядьку своего Дора, нежели его собственный сын. Было в нем больше ярости, больше вспыльчивости, живости. Боги любят таких, им дают они право рисковать там, где Хутат поостерегся бы. Потому, наверное, Заур и был более удачлив в бою. Голова убитого врага — это место рядом с воинами на пиру. Заур принес свой первый трофей, когда ему было двенадцать, меткий стрелок тогда уже удостоился чести испить вина из чарки, пусть и глоток. Дядя мечтал о том, что его сыновья, Имк и Заур, вместе смогут создать великий арад — не тот, что накроет властью своею всю Степь, а тот, который прежде всего выстоит перед лицом любого врага. Заура воспитывали, как воина, воином он и был до самого конца. Рубакой все же Хутат брата не считал, в Зауре была мудрость, не та, конечно, что приходит с годами, опытом, ошибками и поражениями, но та, которая помогает порой их предвидеть, избегать, уклоняться. Может потому и дал ему бог Копье. Копье — Великая честь и Великое проклятие. И хотели его степняки, даже те, что осели по городищам, больше из-за того, что кровь кочевья дикая еще не выродилась. А кочевники презирали жизнь, не боялись смерти, шли ей навстречу, и считали достойной лишь ту, что пришла к ним в бою. Только тогда все было проще, тогда много зим уж как не было Тьмы, и оружие бога было скорее признанием удали, мощи. А теперь пришла Тьма, а Копья нет. Доров сын был уверен, что именно страшная магия, чьи корни шли из Империи, уничтожила его Дом, сделав его местом неприступным для живых. У кого хватит духу войти в ворота арада под сотней взглядов мертвых глаз? Обтянутая кожей рукоять акинака заскрипела от того, что сильно сжали ее пальцы воина. Нет ничего проще, чем учить врага, нет ничего сложнее, чем убить брата. Невиновного в своем состоянии. Не могущего воспротивится ни матери, ни брату. Да и обагрить оружие родственной кровью — преступление перед родом. Только рода нет уже… его рода… Кроме детей и Заура, ведь Заур и его кровь тоже. Да и Дома нет. Ни Большого, ни Малого. Осталась лишь Великая Степь. Черная боль нахлынула на воина, но меч опустился. По законам бога, если не умер хранитель Копья от стрелы меткой или от разящего меча, от копья острого, его должна отправить к предкам и богу женщина, либо та, что вскормила, либо та, что говорит с богами. Жрица. Может, если провести должный обряд, смилуется бог. Вернет Степи утраченное оружие. А если так, то… Пусть все ветра услышат, и пурга, и луна, и светило, клятву эту — Хутат получит Копье, отомстит за род. За каждый род, сгинувший от Черной смерти. Это решение примирило воина с миром, да и с тем, что он должен был сделать. В закромах ведьмы, за тем самым коробом, где прятались дети, нашлись хлеб, вяленое мясо, сыр, большой бурдюк вина, масло в пузатом кувшине, дикий лук. Где-то наверняка хранится зерно, но искать его смысла не было — не увезти, а ехать им придется далеко. Зерно для тех у кого есть Дом. Жизнью нового вождя без арада теперь станут меч и стрела. Жажда крови и поиск, вечная дорога и конь. Но еду найденную надо забрать. А еще надо забрать кинжал хозяйки. Когда Рия подрастет, это будет ее оружие, ее дар. Она единственная теперь старшая из женщин его рода. Тонкая изогнутая полоска металла поблескивала на земляном полу у самого входа. Его даже мельтешащий снег не хотел укрывать. Только сейчас вспомнил Хутат, что светился камень на рукояти в руках северной девки. Она выронила кинжал, когда Рассал заслонил ее. Вождь наклонился и подобрал оружие. Стиснул в руке. Ладонь вышла за границы рукояти, обхватила и лезвие, согрела холодный металл. Но камень был мертв. Как-то Уллукай, павший вместе с Нуром под ударом Шуяра, сказал молодому тогда Хутату, что из него хороший бы советник для арада получился, потому что меч свой направляет молодой воин лишь тогда, когда подумает. Конь… Варанские кони умные, ух приучали к свисту стрел, к грохоту оружия, к блеску меча. Кони — дети бога неба. Они чуют зло. Конь, ставший между им и Манат, не был ее конем. Ракушку, которого отдали Обиженной, Хутат сам взял среди молодняка и привел в арад шесть лет назад вместе со своим Крохадом. Они были рожденными в один день от одной кобылы, что случается крайне редко. Поначалу думали, что Ракушка не выживет. Но умелые руки и заботы табунщиков помогли жеребенку окрепнуть. И хотя он был меньше, Крохада, и уступал ему в выносливости, по скорости его могучий жеребец от брата отставал. Конь, что встал между северянкой и вараном был старым, именно он так отчаянно сражался с волками, когда они подъехали к дому Макуты. Конь остановил его. Сами боги остановили! Не Хутату решать, что будет с ней. Пусть решает жрица, что проведет обряд для Заура. И если скажет говорящая, что виновна девка, меч в руках Хутата не дрогнет. А если нет, Степь на то и Великая! Пусть уходит. Кинжал хозяйки занял место за поясом вождя. Толстый меховой халат и плащ укутали так и смотревшего почти немигающим взглядом на пустой очаг Заура. Брат был легче пушинки, а когда-то ростом он был с Хутата и сила в нем жила добрая. Воин подхватил брата, как ребенка, перешагнул через тело проклятой ведьмы, в душе проклиная место, где ему дали шанс пройти посвящение. — Тол! — подойдя к воинам окрикнул Хутат. — Забери припасы. Подле очага короб. Дружинник кивнул и, прихватив большую холстину из седельной сумы, исчез в снежном мареве. Заметил Хутат, что малыши пригрелись подле воинов, уже устроившихся в седлах. Таурис держал на руках своего тезку, укутанного в теплый плащ. Рия сидела перед Хайром, она не спала, огромными, испуганными глазами следя за братом. — Мы едем в становище Рашида, — отдал приказ вождь. Никто не посмел спросить или тем более возразить. Разумное решение. До него недалеко. — Помоги, брат! — прошептал, оказавшись возле своего кровника, Хутат. Могучий конь всхрапнул. Он не любил кланяться, но на просьбу брата ответил. Сильные ноги подогнулись, позволяя вождю усесться и посадить рядом с собой тонкую веточку, в которую обратился Заур. — Рассал! Воин, тоже сидевший уже верхом, тряхнул головой, скинув оцепенение.  — Если готов отвечать за нее, бери девку! Больше на друга вождь не смотрел. Перехватив поводья, он тронул ногами горячие бока Крохада: — Пошли помалу! Второй конь его, что нес седока, пока отдыхал Крохад, привычно пристроился сзади. Так вереницей они и пошли сквозь заметаемый снегами лес на восток, где располагалось крупное кочевье, считавшее Дора своим арадом. Глава 12 Эта зима казалась холоднее всех прочих, что помнились ученику Аталона. И так считал не только он, но и все те, кого обычно можно было встретить на улицах, торопящимися по делам, торговавшими товарами или проводившими время за оживленной беседой в тенистых двориках меж домами или на площадях, теперь же город будто вымер — жители его попрятались от промозглого ветра и сырости. Домус врачевателя Аталона располагался недалеко от одной из пяти главных площадей Вольного города Трида. Мимо каменного порога его жилища катилась с горы вниз широкая улица Отпущенников. Ее прозвали в честь тех, кто ее и населял, давно уже получивших статус свободных людей, сбежавших с тех мест, что кликались Империей, потому что нельзя быть свободным, оставаясь в тени бывшего хозяина, имевшего право требовать часть дохода. Улица Бывших рабов, как называли ее те, кто не смог в силу характера оставить в Империи и замашки господ. Аталон был выходцем с востока, и сам в Империю попал, когда едва до сердцевины колеса телеги доставал. Отец его был травником, который не чурался ничего нового и интересного, оттого мог и ножом взмахнуть, вскрывая нарывы, или кости сложить так, чтоб срослись правильно, а не только лишь возносить молитвы богам. Сын пошел интересами в отца. Внешностью своей он на фоне жителей Империи тоже выделялся — узкие глаза, широкий лоб, яркий говор, тот, что родом с востока, особый, такой, что ученикам Аталона сразу было понятно, доволен учитель или нет, хочет ли он внушить или подзадорить, обнадежить или уничтожить всякую надежду. У Аталона было всего три ученика, и только у одного из них не было дома. Но добрый характер учителя позволил юноше поселиться в домусе на улице Отпущенников, хоть и под самой крышей, но зато в отдельном помещении, которое ни с кем не приходилось делить. Да, летом там было неимоверно жарко, а зимой холодно, но все же не так, как ныне: раньше маленькой жаровни хватало, чтобы обогреть небольшую комнату, а теперь ледяной ветер с моря пронизывал каменные стены, казалось, насквозь, уносил тепло. Слава богам, что отличался жилец под крышей хорошим здоровьем, а то давно бы обратился в тот вид пациентов, которые лишь платят деньги, но уже не вправе рассчитывать на милость богов. Да, такие были у каждого врачевателя, и держались они больше в силу доброго и внимательного к ним отношения, нежели настоек и порошков, как ни странно, этим самым переживая порой тех, кто здоровее самых здоровых. Легкие шаги заставили кутавшегося в плащ ученика оторваться от созерцания таблички с двумя сложными настойками, в очередной раз выискивая ошибку, специально сделанную там учителем, и обратить свой взор на дверь, которая, глухо заскрипев, отворилась, показался задорно вздёрнутый девичий нос, не смевший, однако, повернуться в сторону обитателя комнаты. — Господин зовет к столу. Дверь тут же затворилась. Правила были одни для всех — ученики лекарей, врачевателей, травников, фармакопов не имели права до окончания обучения, длительность которого определял один лишь господин учитель, держать в руке чарку с вином или касаться тела женщины. Хотя в последнем случае имели место некоторые трудности, потому что подчас приходилось Аталону принимать роды. Но только на них и разрешалось молодым его ученикам касаться женщины. А в такие моменты разве же кто-то думает про похоть, скорее о том, как бы помочь, а порой… подальше оказаться, ведь обычно повитуху заменял лекарь тогда, когда все уже было плохо. Хотя порой боги были милостивы — мать и дитя оставались живы и даже здоровы. Но правильно воспитанная прислуга в доме Аталона знала, что на учеников его нельзя поднимать глаз, брать даже за край одежды и оставаться наедине в одном помещении, а если вдруг случалось такое — с позором изгонялись девки, а жизнь у лекаря была сытной и безопасной, кто же сам себя добровольно выставит из того места, что в народе кличут раем. Скинув плащ и одернув курту, ученик поспешил вниз. Обычно Аталон не прерывал его уединения, но сегодня был случай исключительный, видимо, гость был… — Я говорю тебе, грядет большая беда! — громкий шепот настиг его у самого входа в обеденную комнату. — Придут темные, и мы опять обзаведемся рабским ошейником! Они никого щадить не станут. Юноша, на секунду замерший на входе, ступил в помещение, где было тепло, жарко полыхал очаг и пахло пшённой похлебкой с мясом. За большим столом сидели, откинувшись на спинку кресла, хозяин дома в яркой тоге без рукавов и почти улегшийся на стол гость в толстой шерстяной курте и с перстнями по всем пальцам. Врачеватель Утарин. Вот уж кого ученик Аталона увидеть не ожидал. Заметив вновь прибывшего, Утарин качнулся было в кресле назад, дабы принять такой же непринужденный вид, как и хозяин дома, но мысль не дала маленькому плешивому мужчине с близко посаженными глазами усидеть дольше двух ударов сердца, и он опять наклонился к Аталону. — Ты же был во дворце. Неужто не слышал ничего? — А что я там должен был услышать? — приподнял бровь хозяин дома. Тонкая, хрупкая на вид, точно крылья бабочки, служанка Латарка, что совсем недавно позвала ученика, споро наложила в большие тарелки еду и поставила на стол кубки. Все они были с отваром. Хотя по виду Утарина можно было сказать, что, обсуждая столь серьезную тему, он не отказался бы от капли вина. — Тьма окружает нас. Она бродит по Степи, выкашивая, поговаривают, целые становища варваров. И заметь, не тех, что севернее, которых разве что с ветром под седлом искать, а тех, что ближе, тех, что могут собрать войско, как бывало уже, и встать на чью-нибудь сторону. На нашу сторону! И это зимой, когда торговли нет! Чтобы мы меньше знали! И пусть кричат, что мы свое не отдадим, а как тьму увидят, так, говорю тебе, без боя врата откроют властители наши! — Я был во Дворце и могу уверить тебя, друг мой, там все спокойно. Утарин поджал губы, да так, что аж подбородок затрясся. Что он надеялся выведать у Аталона, одним богам известно, ведь до этого порога дома конкурента он не переступал. Но, видимо, совсем испуган был ныне почтенный старец, раз и на такое пошел. Глаза приунывшего старика то и дело обращались к непринужденно жевавшему хозяину, но тот никаких действий к продолжению беседы не предпринимал. Последний полный затаенной надежды взгляд кинул Утарин на его ученика, но тот уткнулся в тарелку и также, тщательно пережёвывая, всячески взгляда гостя избегал. Дальнейшая трапеза прошла в тишине, после чего гость, подняв обычные в таких случаях темы плохого лета и, как следствие, плохих трав, отправился восвояси. Аталон же, проводив гостя, вернулся к теплому очагу, и только тут заметил ученик, что на лбу мудрого учителя пролегла глубокая морщина. Но от вопросов воздержался. Учитель сам скажет, если пожелает, что его мучает, и раз он пригласил присутствовать при этой беседе ученика, значит говорить он точно будет. — А что скажешь мне ты? Ясные зеленовато-коричневые глаза обратились к ученику. — Что хочет услышать мой господин? — почтительно склонилась голова с коротким ежиком черных волос. — Этот старый лис сказал правду, хоть зима и тормозит торговлю, но остановить слухи не в силах даже пурга и снега. И словам тех, кто говорит это, я доверяю. Сердце ученика забилось чаще. — Я знаю, что ты держишь связь со своим племенем, — сложив руки на животе, задумчиво произнес учитель. Что же, не зря этот человек был мудр и входил в дом царя. — Я могу делать это лишь летом, в арад мой ходят немногие, и лишь один может передать весточку от матери. Аталон задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Вы считаете, что Трид сдастся сразу, если… придут корабли из-за Злых Вод. Брови учителя грозно сошлись на переносице.  — Не забывай, кто ты ныне! Выражайся правильно, а не как варвар из степи. Ты согласился сменить даже имя, Адарин, так будь добр, называй Желтое море так, как и положено. — Простите, учитель, — смиренно склонил голову ученик. Молчание, повисшее в комнате, растворилось в потрескивание дров и завывании ветра за стенами дома. — Я видел, как убивает Тьма, — голос учителя был глух и, казалось даже, чуть подрагивал. — Да, я прежде всего ученый, и ко многому отношусь с большой долей сомнения, но Тьма… Есть в этом мире боги, может быть они совсем иное, не то, что кажется нам. И уж совсем не понятны нам их планы и логика, но они вложили в руки горстки людей немереную силу, не дав возможности что-либо ей противопоставить, кроме Копья твоего народа. Мужчина опять замолчал, он закрыл глаза и мысли его, судя по выражению лица, были далеки от этого дома и от этого берега. — Да, сдастся, если не будет варваров с копьем. И не потому, что струсит, а потому что сопротивление будет лишь бравадой перед ликом неминуемой смерти, если облить горючим маслом и поджечь муравейник, будет тот же самое, чистая смерть, и я боюсь лишь одного, что труды моей жизни пойдут прахом от огня, который можно и нужно предотвратить. — Но как же, учитель? Мы же станем рабами, — ученик не сдержался, вскочил на ноги. — Самое страшное — это не рабство, а смирение с этим. Не погибнув сейчас, мы дадим шанс — знание и силу тем, кто вступит в борьбу с властью Темных. Может быть для мудрого старца эти слова и были истиной, но не для Имка, что сам назвался ныне Адарином, и сердце которого вдруг зашлось от непонятной тревоги, той, что приходит, когда что-то уже свершилось, что-то страшное, и ты уже не в силах ничего изменить, но пока даже не знаешь об утерянном безвозвратно.