Амбивалентность

             В Аду действительно можно жить счастливо, если не замечать окружающего его со всех сторон уродства. Порностудии, автоматы с наркотой, легализованные убийства — всё, лишь бы грешники не смогли найти путь наверх.       Аластор и не пытается. Чарли ощущает, как завитки и виньетки его ауры, звеня и смеясь, дразняще щиплют её за щеки, каждый раз, когда она говорит, что он при желании мог бы стать лучше.       — Лучше для кого, дорогуша?       Нужных и правильных слов для ответа на этот вопрос у Чарли нет. Как и у него на её встречный:       — Лучше, когда на тебя вешают ярлык «чудовище»?       Ускользающая правда в том, что в Аду действительно лучше быть таким, как Аластор — таинственным серийным убийцей с неведомой и невероятной силой, которого боятся многие, чем такой, как она — чеканутой дочкой Люцифера, которая в прямом эфире заявила, что внутри демонов можно найти радугу (Вот пиздец-то!).       Легко представить какой смачный фэйспалм словил её папа (если он видел эфир, конечно). Наверное, такой же, как девяносто лет назад, когда, она, ассистируя ему в «дьявольской мастерской», вдруг признаётся:       — Хотела бы я родиться человеком.       Самаэль подпрыгивает на месте и делает смешной пируэт, не отрываясь от своего занятия — искажения исправления внешности только что поступившей к ним смертной души. (Тогда у него ещё оставался запал на собственноручный подбор материала).       — Мой яблочный пирожок, у тебя снова начался переходный возраст? Помню, первый пубертат закончился тем, что ты попыталась организовать рождественский праздник, — он щёлкает её по носу.       — … У людей есть выбор с самого рождения. Разве справедливо, что я лишена его априори?!       — Ой-ой, выбор и куда он их в итоге приводит в большинстве случаев? — произносит Самаэль, весело хихикая. — Ко мне. Всё равно сюда, милая. Рай — пуст, а Ад страдает от перенаселения уже тысячи лет.       — Кстати об этом… —, голос Чарли падает до несмелого шёпота, — у меня есть прое…       — Ха! —  перебивает её Самаэль, который прищурившись, разглядывает её дополнение к его творению. — Ты думаешь, ушки и хвостик помогут ему стать добрее, крошка Лотти?        — Мммм… я сделала его больше похожим на вендиго? — полувопросительно произносит Чарли, пожимая плечами, надеясь, что отец не полезет в её голову с проверкой.       — Вендиго! — смеётся Самаэль, ещё больше развеселившись, — Я уж боялся, что ты перечитала Бэмби и хочешь привить охотнику сочувствие к жертве. Однако, монстр-людоед — идеальный образ для бывшего серийного убийцы-каннибала. Умница, Шарлотта.       — С сегодняшнего дня, прошу, называй меня Чарли, — она отводит глаза, понимая, что сеет первое зерно раздора. Возможно, яблочное.       Чарли — значит человек.       Отчасти это похоже на шутку, над которой никто не посмеётся. Что в сущности она знает о людях? Они убивают друг друга и спасают друг друга с одинаковым рвением, мечутся в бреши между Дьяволом и Богом, так отчаянно любя и ненавидя, что каждый их выбор имеет особую ценность.       Но Ад не щадит тех, кто способен на высокие чувства. Рано или поздно разнузданная жизнь развращает даже самые светлые души, попавшие сюда за мелкие провинности. И тогда ей хочется прокричать слова из земной книжки: «Не охотиться за другими людьми — это Закон. Разве вы не люди?»*       Что ни говори, грешникам плевать. Они охотятся друг на друга, всё больше теряя свою человечность. И как ей, никогда не бывшей человеком, привить её обратно?       Дочка Сатаны вообще-то не должна задаваться подобными вопросами. Однако, сколько она себя помнит — она всегда была правильной, не способной вонзить свои когти в живое существо, но желающей протянуть руку помощи любому нуждающемуся. Иногда она слышит мелодию небесных сфер, зовущую её наверх, но что-то сдерживает её от того, чтобы отрастить крылья и взлететь. В такие моменты чужие грехи становятся особенно невыносимыми для её души, проникают внутрь, чтобы стать скверной, которая хранит в ней жизнь. Прижимают к бесплодной адской земле и шепчут: «маленькая сучка, возомнившая себя спасительницей, забывает своё место». От этого она чувствует себя зрительницей спектакля, а не одной из его главных персонажей.       Когда это происходит, Чарли и рада бы пойти к Вегги, чтобы окунуться в исходящую от неё животворящую, лечебную энергию, ловя тёплый взгляд из-под косой чёлки. Но в Аду иное зло можно победить только ещё большим.       Поэтому она приходит в комнату Аластора  — опустошенная и разбитая после очередной неудачи с почти исправившимся грешником, решившим на заключительной неделе реабилитации, что «один раз — не пидорас».        Голые ступни привычно вязнут в ворсе пушистого ковра.       Обычно спальня Аластора принимает для неё вид чистой комнаты в стиле 30-х: лаконичная гипсовая лепнина под потолком, у стены массивное зеркало в латунной раме и алый диван в форме губ какой-то актрисы** того времени. Однако ни один предмет не отбрасывает тени, несмотря на наличие светильников. А в воздухе ощущается дурманящий терпкий запах болота, и если прислушаться, то можно уловить плеск воды и шелест камышей.       Иллюзорное обрамление чего-то более страшного и глубокого пробрало бы до костей любого вошедшего сюда демона и заставило бы немедленно бежать прочь.       Чарли отмахивается от этого ощущения, как от надоедливой мухи. Её больше беспокоит то, что она приходит уязвимая, босая, завёрнутая в одно одеяло за утешением в комнату к существу, наименее подходящему для этого действия.       Аластор со своими красными волосами, бордовым костюмом тройкой и плавными быстрыми движениями походит на огонь. На что-то тёплое и живое. Хочется верить, что он способен чувствовать радость от нормальных человеческих отношений. Но только дурак не поймёт, что привязываться к нему нельзя, он — ненормальный инфернальный обладатель силы, леденящей душу и кровь, и если по доброй воле отдать ему своё сердце, он воспримет это буквально. И однажды приятным вечерком ёбнет его с ромом.       Чарли думает об этом, прижимая к груди замотанные в одеяло кулаки, будто желая защититься. Принести своё сердце ему на блюде  — настоящая глупость. Она здесь не за этим.       Боль, страдания, гнев, словно вино, льющееся в кувшин, наполняют её тело после общения с грешниками, делая саму её злее. Аура Аластора, подобно губке, впитывает всё это в себя, заставляя весь негатив одномоментно покинуть её сущность. Она не знает, специально ли он накладывает какие-то чары, чтобы отдыхать от вертящейся в его голове весёлой адской карусели, кровавых представлений 24/7, на которых вспарывают кишки и дробят кости. (Чарли частенько слышит, о чём поёт его душа). Или же это случайный эффект от наложения их разнополюсовых сил.       В любом случае, симбиоз с тёмной сущностью помогает ей в те моменты, когда кажется, что от веса чужих грехов вот-вот сломается позвоночник.       Чарли ложится на диван, плотнее кутаясь в своё одеяло, и через минуту засыпает, окружённая пришедшими в движение тёмными тенями.       — Крошка Лотти грезила наяву. Что же я люблю? Куклу? Домовых? Или туфельку? *** — её будит глухой голос, сопровождающийся скрипами и помехами неисправного радио.       Чарли чувствует что её правую ступню обволакивает что-то влажное и тёплое, словно её засунули в рот.       Наверное, в этот момент ей следует кричать.       Чарли молчит, ощущая как мурашки пробегают по её затылку, а уши в ужасе прижимаются к голове. Если он попытается её съесть… Нет, стоп. Он не посмеет, просто нервирует. Проверяет на прочность. Может быть хочет знать, где проходит черта её добродетели. Чарли уверяет себя, что не будет сдерживаться, если он откусит ей ногу. Примет свою настоящую форму и сделает с сукиным сыном то, что ей всегда претило — убьёт — разорвёт на кровавые шматки ко всем чертям («один раз — не пидорас»).       — Где твои туфельки, крошка Лотти?       — Перестань называть меня крошкой. Я старше тебя на добрую сотню лет.       — Но ты так часто позволяешь себе творить глупости, словно это не имеет значения.       Его слова гудят в глубине её сознания с шипящим и свистящим призвуком.       — Прочь из моей головы, — прерывая ментальное общение, произносит она вслух и открывает глаза.       Чарли тупо смотрит на свои ступни, которые почему-то лежат на коленях Радио Демона, затянутых в красный бархат брюк. Никто не пытается отгрызть ей ноги. Аллилуйя! И ещё… Аластор делает вид, … он… массирует их?!       Кожа его пальцев такая сухая, что похожа на заветревшуюся горбушку, она становится всё более осязаемой по мере того, как в расщелины её разума заползает понимание, что в действительности она видит перед собой.       Сначала Чарли переводит свой взгляд с когтистых ладоней, мнущих её ступни, чуть выше — на юбку из клиньев. Лорд, на ней платье в стиле Чикаго багрового (а то как же!) оттенка вместо одеяла. А потом — на лицо Аластора, который откровенно наслаждается растерянностью в её глазах и нарочито любезно улыбается. Будто он действительно часть обслуживающего персонала отеля, готового исполнить любой каприз клиента.       Если бы он не был асексуалом, Чарли напрягала бы его нездоровая страсть к переодеванию её в разные шмотки. И если бы она не была уверена, что он ничего не помнит — она решила бы, что это его месть за её вмешательство в его демонический облик.       — Всё в порядке? — вместе с вопросом начинает звучать приятная мелодия — тихая, почти на грани слышимости.       Длинные жёлтые зубы демона всё сильнее блестят, словно он на максимум выкручивает неоновую подсветку в своём рту. Позёр. Его аура испускает тошнотворное красное свечение заимствованной власти, от которого у Чарли свербит в виске.       Успел уже кого-то сожрать. Завтра с утра в казне не досчитаются души кого-нибудь из князей. Аластор на мелочи не разменивается, слабых не обижает. И именно из-за последнего она видит в его тёмной сущности иные оттенки, пусть и не всех цветов радуги.       Бульк. Чарли раздражённо морщится от звука и ёжится совсем не от сквозняка, стараясь не прикидывать в уме, чье тело только что поглотила невидимая глазом болотная трясина.       — Нет. У меня болит голова от твоего… — она ладонью смеряет демона с ног до головы.       — Виноват.       Чарли лишь закатывает глаза на его не хитрый ответ. И замечает на потолке ублюдочно-улыбающуюся тень, полностью повторяющую силуэт Аластора. Она лениво машет ей в знак приветствия.       Тень машет рукой в ответ, а потом одним слитным движением сползает за её спину.       Это — всего лишь тень, говорит себе Чарли, ощущая пальцы неторопливо-чувственно оглаживающие её плечи, шею, виски. (Осязаемая тень — почему бы и нет!).       — Ты хорошо её кормишь, — милосердно объясняет Аластор. — Она благодарна.       Музыка исходящая то ли от микрофона демона, то ли от него самого убаюкивает монотонной мелодичностью. Чарли чувствует себя на удивление спокойно. Не происходит ничего особенного: бритвенно-острый коготь Аластора делает ей пиллинг пятки, пока его тень массирует её виски. А ей решительно не хочется искать адекватное объяснение всему происходящему.       Чарли почти погружается в ленивую дрёму, в которой есть только успокаивающий шёпот над ухом и уверенные руки, когда её внезапно ослепляет свет улицы. В из ниоткуда появившемся окне прямо напротив дивана, как никогда хорошо видно Рай, зависший над Пентаграмм Сити.       — Ты знаешь, что можешь просто постучаться и тебе откроют, — шелестит голос Аластора, доносящийся будто сквозь подушку.       — Думаешь, меня пустят? — чуть слышно бормочет Чарли и жмурится, затылку щекотно от тёплого дыхания (?) тени.       — Ты находишься в Аду не потому что согрешила. Где тебе на самом деле место, Шарлотта?       И тут до Чарли доходит. С чего бы Аластору вдруг озадачиваться её чаяниями? О, мама её — суккуб, почему она периодически забывается? Он жаждет шоу (желательно состоящее из страданий других) — всегда и везде, постоянно ищет слабые места у каждого — жадно, как ищейка, чтобы вгрызаться в них при обнаружении. Вечно голодная злая сущность, требующая к себе внимания.       Аластор рассматривает её насмешливо и спокойно, не переставая при этом мять её ногу, давно ставшую ватной. Но он тоже забывается… Забывает, что она не только старше его, но и могущественнее. Видит перед собой наивную девчонку мечтающую о рае в аду, о мире во всём мире, разомлевшую от его массажа и благодарную за помощь.       — Спровоцируй меня и увидишь, что моё место — здесь, — хмыкает Чарли, угрожающе расправляя плечи и чувствуя как тут же исчезают руки с висков.       На самом деле она конечно же не злится, ей становится по-настоящему забавно. Её лицо принимает ровно то выражение, с каким она журит укусившего её за пятку щенка.       — А-ха-ха, — Аластор прижимает её ступню к щеке, в опасной близости от своих акульи-острых клыков и кошачий зрачок в его глазах расширяется, становясь похожим на чёрное солнце, утонувшее в кроваво-красном море радужки. Тень, поклонившись на прощание, перетекает в тело демона. — Крошка Лотти хочет показать зубки.       В воздухе окружающем её загорается несколько пурпурных рун с проклятиями. Исходящие от демона ауру ужаса и вибрацию силы становится всё труднее выносить. Не оскалиться в ответ просто невозможно, иначе разорвёт. Чарли позволяет своему телу преобразоваться, но лишь на четверть: выпускает только клыки и рога. Диван под ней проседает из-за в разы увеличившегося веса. Демоническая форма — более плотные кости.       — Ну что за ангел, вы только посмотрите! — с интонацией комментатора футбольного матча восклицает Аластор, всплеснув руками и заодно отправляя в полёт её ногу. Она впечатывается в диван с силой булыжника, брошенного пращой, оставляя вмятину.       — Райские ворота уничтожают любые иллюзии, — произносит Чарли низким замогильным голосом, по которому понятно, что принадлежит он далеко не девочке подростку. — Они увидят мой истинный облик… Признайся, ты просто хочешь понаблюдать за тем, как я полечу, когда меня сбросят вниз.       — И загадаю желание на падающую звезду. Ха-ха! — со скрежетом радиоприёмника выдыхает Аластор, вставая с дивана. — Если они не примут тебя в рай из-за твоего внешнего вида, то грош цена им… грош цена…       Тело Аластора становится длиннее и тоньше, его ветвистые оленьи рога полностью скрывают потолок, глаза превращаются в кровавые блюдца, на дне которых горит тлеющий тёмный огонь грешной души. Голова дёргается как у подстреленной птицы и склоняется под несовместимым с жизнью углом.       Считаешь они несправедливо вешают на меня ярлык «чудовище», крошка Лотти?       Он чертовски огромен, но Чарли не пугается ни на йоту. С отстранённым любопытством разглядывает его теряющее очертания лицо. В её голове тонко звенит музыка сфер, неведомая смертным, смешиваясь с теперь уже грозной вполне человеческой мелодией, исходящей от демона. Всего лишь грешная душа, которую можно покалечить исправить.       Их ауры скрещиваются, и она позволяет его зубам вцепиться в свою душу. Она кормит зверя, откупаясь от него. Сыплет ему в глотку прилипшую к ней чужую грешность, заодно соскребая её корку со своей души. Сама становясь всё чище, всё спокойнее. Она почти ощущает распахивающиеся за своей спиной белые крылья, размахом в полнеба.       Аластор тяжело и сорвано дышит. Давится её угощением. Ему не нравится свет её души, проникающий в него с огрызками скверны и обжигающий всё внутри. Чарли чувствует жар его ненависти к себе, превращающийся в запредельно дикий голод. Его тело плывёт очертаниями, превращается в сплошное красное марево с чёрными провалами глаз и оленьими рогами над ним.       Всё-таки не похож он на Бэмби, может быть на Бэмби, нарисованного Босхом…       Аластор вгрызается в её лицо пустым взглядом. Кажется, она слишком громко думает. Упс.       — Я — не олень, — грохочет жуткий баритон. Аластор вздрагивает всем телом и «съёживается» до обычной формы адского радиоведущего, попутно костеря её на каком-то непонятном чудовищном языке.       Не стоит забывать, что Аластор является воплощённым духом мщения, и только остаётся надеяться на то, что его мстительность не переходит разумных пределов, и за своё уязвленное самолюбие он не попытается навредить ей более изощрённо.       Однако демон не выглядит разозлённым, скорее застигнутым врасплох: чуть менее прямой разворот плеч, слегка подрагивающие уголки по-прежнему растянутых в улыбке губ, подёргивающиеся оленьи уши, так и норовящие прижаться к голове. Чарли, обратившая внимание на эти незначительные детали, списывает всё на обман зрения. Ну не мог же могущественный демон в самом деле обидеться?       — Может быть, меня и пустили бы туда. Я имею в виду, в рай. Одну. Но я хочу вывести из Ада как можно больше душ, — говорит Чарли светским тоном, словно их беседа не прерывалась на дикую демонстрацию силы, краем глаза наблюдая за Аластором, который с остервенением и какой-то брезгливостью смахивает со своего костюма невидимые пылинки, приходя в себя. — Всех не спасти. Но будь я проклята, если хотя бы не попытаюсь.       — Ха-ха-ха! Честолюбие — это семейная черта Магне. — Аластор вновь улыбается с превосходством. —  Твой отец принёс раздор на Небеса. Ты не замечаешь, что сеешь его здесь. Повторы — это так скучно! Твоя семья застряла в бесконечном круге разочарований, знаешь ли. Самаэль не был достаточно праведным, чтобы смириться с ролью ангела и служить своему отцу. А тебе не хватает демоничности, чтобы принять точку зрения своего. Хотя ты, подобно ему, начала с того, что сменила своё имя, Шарлотта. Ха-ха!       — Тебя это веселит? — Чарли смотрит прямо в обдающие холодом красные глаза присевшего почти в плотную к ней демона, который слегка раздражённо глядит на неё сверху вниз. Всё-таки она его задела.       Аластор неопределённо пожимает плечами и разводит руками, как бы извиняясь.       — Место всех жалких людишек, не смогших держать себя в руках при жизни, — здесь. Я не верю в то, что хоть кто-то из грешников достоин искупления. Но Чарли… я думаю, что в тебе достаточно энтузиазма, чтобы поднять туда, — он направляет оба указательных пальца на Рай за окном, — весь Ад. И будь я проклят, если в этот момент меня не будет рядом.       Чёрт! Сердце Чарли ёкает после его слов, пропуская сквозь себя острое щемящее волнение из-за пронзительной неожиданной близости. Она прижимает ладони к груди, словно вновь опасаясь за его сохранность. Только когда Аластор вопросительно поворачивает голову на бок, прижимая одно ухо к голове, она понимает, что некоторое время в упор разглядывает его лицо.       Он некрасивый.       Некрасивый во всех смыслах. Его тело, душа, аура — всё уродливо искажено, жалкая пародия на человечность.       Но она, чёрт возьми, не может оторвать от него свой взгляд. Он тревожит что-то дремлющее в её теле или в её душе, или, возможно, даже в обоих. Что-то за понимаем добра и зла.       Чарли наклоняется вперёд — не за поцелуем, чтобы прочесть то, что кроется за любопытством (или безумием), горящим в его глазах, но его рука останавливает её. Его ладонь давит на её ладони, прижатые к сердцу, заставляя отклониться назад.       — Ах, и кстати, — мягко, но немного лукаво произносит Аластор, — ром я не люблю. А вот с виски я с удовольствием ёбнул бы твоё сердце, дорогуша, если бы ты не была настолько невкусной.       Чарли несколько мгновений рассматривает его абсолютно безумную улыбку и мелко дрожащую от сдерживаемого смеха грудь, а потом начинает безудержно хохотать, запрокинув голову. О, Лорд, она почти повелась!       Некоторым рай— не нужен! В Аду действительно можно жить счастливо. И, благодаря Аластору, она может хоть на секунду поверить: души смертных отправляют именно в то место, где они будут.