Какое меня ждёт будущее

— Ещё? — Я не пью. — По вам и не скажешь... И снова молчание. Маленькая, опостылевшая ему комнатка сегодня наполнялась безмолвием после каждой пары фраз. До краёв — гнетущая тишина изгибалась волнами, ластилась к оконному стеклу, за которым только рассеянно серела петербургская ночь — и больше ничего. — Прошла уже неделя, — наконец нарушил неподвижно сидевший человек в тускло-зелёном мундире это молчание. — Семь дней. — С похорон grand maman? Да, неприятный случай... Знали бы вы, какие слухи о вас поползли! — Меня не волнует. Тишина. — В самом деле, зачем нам такая секретность? Собираемся незнамо во сколько, в вашей... Каморке, и никого, совершенно никого нет, даже денщик ваш — один чёрт знает, где его носит... Ещё? — Я не пью. Человек в мундире будто в опровержение своих слов залпом осушил бокал. Тишина. — Всё дело, знаете, в одной идее — её сложно осмыслить сразу. Быть может, на третий, — человек в мундире — а то был молодой военный инженер — особенно выделил это слово, и нечитаемый взгляд его будто загорелся странными искрами, — на третий раз до вас бы дошло. — Вот как, — Собеседник инженера, столь же молодой князь приятной наружности, кивнул с выражением поддельного понимания. Тишина. — А, ну конечно. Вы не можете понять — для вас это ничего не значит! Вы-то, Томский, будучи князем, с самых пелёнок значились тузом... Не всем так повезло. Томский нахмурился. — Что же вы это, Германн? Моё положение в обществе никогда не было для меня предметом, которым я бы особенно кичился, и ваша зависть кажется мне странной и вам несвойственной. — Да разве зависть?.. — произнёс инженер с некоторой долей возмущения. — Конечно, любить и уважать мне вас, пустого гуляку, не за что, — Томский побледнел на этих словах, но ничего не ответил, видя, что вино разгорячило Германна и раскрыло миру дерзкую, чрезмерно гордую и честолюбивую сторону его натуры. — Не за что. Но это не зависть, нет — я, по правде сказать, сейчас счастливее вас, счастливее любого в Петербурге! Вы многое бы отдали за то, что не знаете — но что знаю я! Офицер заметно воодушевился: плотно сжатые до того губы тронула загадочная улыбка, в глазах виднелся живой блеск — но блеск этот соседствовал с какой-то жуткой опустошённостью, а бокал, нервно сжимаемый Германном, дрожал в нетвёрдых руках. На его лице будто оставила свой лёгкий отпечаток тень безумия. Тишина. — И что же вам такого известно? — с некоторой опаскою осведомился Томский, отметивший про себя странные перемены в своём собеседнике. — О, это потрясающая вещь! — воскликнул инженер так, словно с нетерпением ожидал этого вопроса. — Вы бы никогда мне не поверили, когда бы сами не указали мне этот путь! — Он резко понизил голос до заговорщического шёпота и склонился к князю, вцепившись в опоясанное бахромой солнце эполета на чужом плече. — Т-три карты... Я знаю каждую, я... Какое будущее! Вы представляете себе, какое меня ждёт будущее? Томский медленно отстранился и стряхнул с плеча чужую руку. Офицер, верно, пьян. Быть такого не может, чтобы старуха графиня открыла инженеру, который ей никто и даже меньше, свой проклятый секрет, если даже внуку своему она не проговорилась! Тишина. — Вам, пожалуй, хватит вина. — Я не пью!.. Хотите, я вам все их назову? Спросите-ка у меня время... Нет, нельзя, нельзя. Я не могу вам ничего сообщить... Томскому казалось, что инженер помешался, но его всё не отпускала мысль о том, что Германн мог сейчас говорить истинную правду. Что, если попробовать выпытать? — Почему же не можете? Мы с вами давние приятели, в конце концов... — Нет, — упрямо отрезал Германн. — Тайна... Должна остаться тайной. Тишина. Отказ офицера только раззадорил князя, и Томский моментально позабыл, что еще недавно сомневался в правдивости этого сбивчивого шёпота. — Знаете, что... — Всё! Я подаю в отставку, я поеду в Париж! — заговорил вдруг инженер непрерывным речитативом, вскочив со своего места. — Меня там ждут! Сама фортуна ждёт, она сидит за карточным столом и улыбается мне, и тянет ко мне свою руку, озарённую золотым, червонным сиянием. Меж пальцев у неё шелестят ассигнации — розовые, зелёные, синие... Подумать только, какое меня ждёт будущее! — вскричал Германн, вскинув руки в ликующем жесте и радостно рассмеявшись. — Все двери передо мною открыты — и какую смешную цену я за это заплатил... — В самом деле, друг мой! Почему вы отказываете мне в моей просьбе? — резко перебил его рассерженный князь. — Разве вам жаль поделиться со мною своим счастьем? Вам это, верно ничего не будет стоить... Тишина. Монолог оборвался на полуслове и замер в густом воздухе комнаты жалобным отголоском. Германн сел. Оперся локтями на стол. Закрыл трясущимися руками вмиг лицо, в котором, казалось, не было ни кровинки. — Вот оно... — прошептал он надломленно, в каком-то особом бессилии. — Молчите, не говорите ни слова... Сам дьявол говорит вашими устами, Пауль... Павел... Чёрт с ним. Вот оно... Я заплатил смешную цену — страшную цену! Эта идея... Она уже прочно засела здесь, — инженер постучал пальцем по виску, — и все мои мысли поглощены ею, только ею... Ни о чём другом думать более невозможно. Я представляю себе Лизавету Ивановну — мне видится тр... Карта, чёрт побери! Она тоже была поставлена на кон — и я проигрался, но новая, уже новая карта лежит передо мной рубашкою вверх, и я не в силах отказаться. Поставлено намного больше, чем капитал, намного более — я вот-вот оступлюсь и проиграю, кажется, самую душу! Офицер взглянул Томскому в глаза, и тот попятился, охваченный непреодолимым испугом, рассмотрев во взгляде инженера осколки искорёженной личности. — Я вот-вот упаду в преисподнюю — нет, хуже, во тьму, в беспросветный мрак... Я прошу вас, Пауль! Не играйте с судьбой, у неё порошковая колода... Вас не спасёт пригретый на груди счастливый случай, она всё подтасует — и про-па-дё-те... Тишина. — Какая дивная сказка, правда? — Германн скривил губы в усмешке после нескольких минут молчания, так тяготившего Томского, но которое князь не смел нарушить. — А теперь прошу простить, — офицер бросил беглый взгляд на стену, где висели часы, которые вот-вот должны были пробить семь, — нам пора распрощаться. Без пяти минут семёрка! Князь, чуть помедлив, поднялся, кивнул собеседнику головой и молча вышел. «Семёрка... Это ж только одна — да где я возьму остальные?» — с досадой подумал Томский, прежде чем переступить порог комнаты и навсегда забыть об этом, как о чём-то совершенно ненужном. Однако неизъяснимый страх перед падением — с чего бы это? — остался с ним до того самого момента, как до князя дошла новость о том, что Германн попал в Обуховскую больницу как умалишённый. Тишина. За окном продолжала неуклонно бледнеть серая петербургская ночь.