Стекло.

Дым сигареты поднимался к потолку, а Ивану было глубоко насрать, что потом в комнате будет накурено. Под ногами валялись бутылки алкоголя, если встать, то можно было услышать хруст разбитого стекла под ногами. Плевать, что потом осколки врастут под кожу из-за регенерации. Плевать. А плевать ли.... Вот кому точно сейчас не было бы плевать, так это юноше с веселыми голубыми глазами, очаровательной улыбкой и, переливающимися на солнце золотом, волосами. Брагинский улыбнулся сам себе, почти увидев это по-детски насупившееся обидой лицо парня, который обиженно протянул бы "Ну, Ваааняя!" . Протянул бы... "Бы". Чертово "бы" заставляло заливать в себя очередную бутылку обжигающего спирта, после вновь тянуться за сигаретой, потом за лезвием. Кто-то режет руки, кто-то вены на запястье, а Россия - шею. Его тайна. Его боль. Интересно, что сказал бы Ал на это? Опять это чертово "бы". От злости, опьяненный ею сильнее чем алкоголем, Иван и эту бутылку со всей дури кинул в стену. Он включил телефон, хоть и видел слегка мутно. Сколько он выпил? Бутылку? Две? Три ящика. И ему глубоко похуй на это. Как и на то, что печень уже давно должна вытечь из него вместе с потом. Или слезами. Перед тем, как Брагинский услышал последнее его "Пока... Наверное. Нет, прощай" они не разговаривали, целый день. Они потеряли гребаный целый день. Целых двадцать четыре часа, во время которых могли целовать друг друга до упоения, до искусанных в кровь губ, остервенело, чтоб до конца жизни. Да кого он обманывает? Они никогда не смогут насытиться губами друг друга. Никогда. Это ебанное проклятие. Ебанное, мать его, проклятие. Потупив немного в экран телефона, Иван рыкнул и с силой бросил тот в стену, как пару минут назад бутылку. На обоях стояло фото смеющегося Альфреда, который в момент фото пытался закрыть камеру телефона Ивана рукой. Они тогда решили устроить себе романтический вечер. По итогу, лежали на кровати, лепестки роз вперемешку с лепестками подсолнуха, бутылка вина на двоих и секс полный страсти и в то же время, нежности. Кстати, сломанную тогда царгу, Брагинский так и не починил. Россия почувствовал, как вновь подступают слезы и уже не сдерживаясь, закрыл лицо руками, плача громко, надрывно, по звуку, словно раненный зверь, у которого считанные минуты до смерти. Вдруг, на телефон пришло уведомление. Брагинский поднял тот с сожалением - не разбился, а жаль. Лишь трещина. Взяв мобильник в руки, Иван прочитал сообщение от такого знакомого до боли номера. «К черту все. Я еду.»