Ты вернёшься во время грозы

      Когда Урарака позвонила на новенький мобильник и с радостным писком предложила отпраздновать её помолвку с Бакуго, — признаться, Изуку на этом моменте чуть не выплюнул персиковый сок прямо на белоснежный плед, подаренный его матерью на новоселье, — «в каком-нибудь непримечательном месте, понимаешь, Деку-кун, что-то вроде уединённого уголка на берегу моря», Изуку поспешно согласился, даже, если быть совсем уж честным, не вслушиваясь в её быстрое бормотание, переходящее то в счастливый писк, то в испуганный шёпот. Ладно, хорошо, это не так уж и страшно — Мидория не просто так в течение семнадцати бесконечно долгих лет вырабатывал иммунитет к нападкам Каччана, а теперь, когда у него в жизни появился тот самый один-единственный человек, способный выдерживать его дурной и воистину надоедливый (читать: до самых печёнок, даже такое солнышко как Изуку ближе к шестнадцати признал это) характер, то уживаться с Каччаном в одной Вселенной, ранее казавшейся слишком маленькой для них двоих, стало не так уж и плохо. На самом деле, Мидория буквально боготворил Урараку за то, какое масштабное влияние она начала оказывать на Каччана с самого начала их общения.       Изуку познакомился со своей личной богиней во время подработки промоутером в самый канун Нового Года. Мидория, как сейчас помнит, выглядел просто нелепо: с ярко-красным поролоновым носом оленёнка Рудольфа, в новогодней шапке и с пачкой бумажных салфеток, которые он должен был раздавать всем желающим и не только. Ну, Изуку, вообще-то, деньги нужны были срочно, вот прямо позарез, а кроме него и ещё парочки подростков больше не нашлось дураков, которые откладывают все покупки на последний момент, поэтому его временный работадатель, — крупный мужчина с длинными белыми усами, сияющей лысиной и выпирающим из-под свободной футболки животом, — добродушно поднял оплату почти на половину. Сам больше подходящий на роль доброго дяденьки Одзе-сана, которого дети просто обожают, он грузно наворачивал круги вокруг обширной уличной ёлки и мотал небольшим колокольчиком из стороны в сторону, выкрикивая поздравления и зазывая прохожих в свою булочную на горячий шоколад с имбирным печеньем. Когда набиралась достаточно большая толпа, Одзе-сан довольно потирал свой живот и, хитро улыбаясь, подзывал к себе одного из рабочих, передавая разгорячённых после прогулки по освежающему морозу желающих в его надёжные отмерзшие оленьи руки.       Мидория завистливым взглядом провожал Киришиму, парня примерно одного с ним самим возраста, и поёжился, когда его пробрал особенно ледяной порыв ветра. Несколько шальных снежинок всё-таки сумели проскользнуть через толстый вязаный шарф, брошенный Изуку в лицо Каччаном, бурчащим что-то о том, что Мидория, если хочет, может его выбросить, но потом сам будет отпаивать себя чаем и пичкать лекарствами вприкуску с чесноком. Мидория несдержанно чихнул.       — Может, воспользуешься этим? — хихикнули за его спиной; Изуку вздрогнул. — Давай же, не упрямься.       Мидория недоуменно протянул уже начинающую неметь ладонь и ощутил знакомую мягкую шершавость.       — Что смотришь? — приподняла бровь невысокая девушка, сдувая опавшую на маленький нос тонкую прядь волос. — Сам раздаёшь их, стоя на этом жутком морозе, и ни разу не воспользовался ими? Это же такая халява!       Мимо прошмыгнули какие-то мальчишки, смеясь и бросаясь друг в друга снежками. Девушка на мгновение отвлеклась на них и отогнала детей в сторону, чтобы они ненароком не задели проходящих людей и, не дай Боже, её саму. Изуку только хмыкнул и благодарно шмыгнул носом. Буквально через пару-другую секунд спустя он услышал, как его зовёт Одзе-сан; видимо, пришла очередь Мидории погреться в тёплом помещении булочной, прежде чем снова оказаться на этой самой площади ещё на ближайшие пару часов.       — Спасибо, эм… — протянул Изуку, снова оборачиваясь к девушке, что в это время неторопливо поправляла шапку с помпоном. Вокруг неё, видимо, уже специально, пронеслись всё те же мальчишки, упрямо поставив себе новую цель в виде окончательного выбешивания незнакомой им злобной тёти.       — Урарака, — подсказала наконец-получившая-имя, весело хмыкая. — А ты, Рудольф, поспешил бы впрячься в сани, а не то вконец околеешь. Кто же тогда будет раздавать эти прекрасные бумажные салфетки?       — Мои коллеги, — усмехнулся Изуку и махнул на прощание рукой; Урарака живо улыбнулась и приподняла ладонь в варежке вверх. — Надеюсь, когда-нибудь встретимся, Урарака-сан.       — Можно просто Урарака, — поморщилась она, — не люблю я эту неуместную официальность. В конце концов, мы ведь, вроде как, одного возраста?       — Этого точно сказать не могу, — Мидория повернулся всем корпусом сначала в сторону такой манящей булочной, а затем в сторону небольшой группы людей, недовольно переминающихся с ноги на ногу и желающих как можно быстрее оказаться в тепле, получив бесплатную чашку горячего шоколада. — До встречи.       — Иди уже, только улыбайся, а не то распугаешь всех детишек, — в последний раз усмехнулась Урарака, прежде чем замереть на месте и со злобным выражением лица обернуться в сторону тех самых двух маленьких сорванцов, которые, заметив, что больше их догонялки вокруг девушки не работают, решили принять крайние меры. Урарака медленно стряхнула со своего пальто остатки снежного комка и зашлась в крике: — Вы что здесь устроили, поганцы?! Чёрт возьми, да что б я ещё хоть раз согласилась помочь тётушке и посидеть с вами!.       Дети злобно захихикали, а затем с писком бросились врассыпную.       Можно было бы подумать, что больше они, Урарака с Мидорией, никогда и не встретились, но судьба решила, что бедной филейной части Изуку в костюме оленя не хватает приключений, а потому, спустя каких-то жалких пару минут, когда Мидория выслушивал очередные благодарности от замёрзшей компании студентов, дверной колокольчик звонко зазвенел, оповещая о новом посетителе.       Как оказалось, в жизнь Изуку ворвалась не только Урарака Очако, студентка медицинского колледжа, живущая в старом обшарпанном общежитии на свою стипендию и подрабатывающая в фудкорте одного из немногочисленных торговых центров по вечерам, но и все её многочисленные друзья. Мидория же, всю свою короткую жизнь проживший бок о бок с самой огромной занозой в задницей всея мира, не смог придумать ничего лучше, чем познакомить нелюдимого Каччана со своей личной богиней, коей он начал называть Урараку после того, как Бакуго, едва завидев гостью на пороге их с Мидорией двушки, которую они снимали вдвоём, распахнул свои злобные алые глазища и…       Ничего.       Каччан, словарный запас которого был настолько обширен сразу в нескольких областях (матерный, исконно-матерный, а также иногда проскальзывал родной японский и изучаемый горячо-любимый английский), который никогда не лез в карман, сумку или куда-то там ещё за лишним словом, человек, не упускающий возможности поддеть или подстебнуть кого бы то ни было, проигнорировал застывшую в изумлении миловидную девушку, что бессовестно пялилась на Бакуго, пользуясь безнаказанностью.       — Ну… Ты, это… — замялся Каччан, отводя взгляд в сторону и озлобленно посматривая на Изуку, силящегося сдержать смешок, — проходи, короче, чего стоишь-то прямо на пороге. Сквозняк же, мне потом этого нытика лечить.       И теперь уже настала очередь Мидории превращаться в статую времён Зевса и остальных Богов Олимпа, потому что, о, чёрт возьми, свершилось какое-то настоящее чудо — Бакуго Катсуки в смущении потирал широкой ладонью шею и стоял у стены, кидая короткие заинтересованные взгляды на разувавшуюся Урараку. Правда, было это смущение или же какая-то сыпь, Мидория был не уверен ни в тот момент, ни сейчас, лёжа на полу и пытаясь закончить обязательный комплекс упражнений, запланированных на сегодня.       Как бы то ни было, Каччан с Ураракой, судя по всему, и правда обручились, и теперь Изуку смотрел в стену прямо перед собой, зависнув в планке на какое-то время и поставив вызов на громкую связь, пока Очако продолжала рассказывать об их планах на ближайшую неделю.       — Думаю, будет не так много народу, — Мидория резко поднял ноги вверх, удерживая весь свой немалый вес на одних лишь руках; мышцы напряглись, и Изуку со свистом втянул в себя воздух, отсчитывая секунды. — Может, человек пять или семь, не считая нас с Каччаном, разумеется, — хмыкает Урарака и задумчиво начинает перебирать, — Каминари с Серо, это даже не обсуждается. Киришима-кун, Мина-тян… О, кстати, ты знал, что они теперь встречаются?       — Слышал что-то от Тсую-чан, — на выдохе произнёс Мидория, выпрямляясь и давая своему телу передышку в пару минут. — Ну, у этих двоих всё было понятно ещё на последнем курсе. Помнишь, как у всех девушек их потока внезапно началось «Киришима-помешательство»?       — Ты про те жуткие полгода? — Изуку прямо-таки увидел, как Урарака поёжилась; в какой-то степени он понимал её. — Когда я принесла ему обед, который он забыл на работе, меня чуть не затоптали. Представляю, как Мина-тян бесилась. Если бы Каччан… Хотя, чего это я, — сама себя перебивает Урарака и хмыкает, — этот идиот никому кроме меня не нужен, с его-то дерьмовым характером.       Внутренний зверь Мидории отчаянно завыл, соглашаясь.       — Киришима — это как ветрянка, им нужно переболеть, чтобы потом никогда не западать, — продолжила говорить Очако, судя по всему, прогуливаясь в парке, потому что на заднем фоне Изуку отчётливо услышал, как какая-то молодая мамочка, увещевая, пыталась уговорить своего ребёнка покормить белок орешками. — Но, видимо, у Мины это хронически.       Мидория согласно кивнул, а затем, спохватившись, угукнул. Он тяжело выдохнул и снова вернулся в предыдущую стойку, опираясь на руки и поднимая ноги к потолку, потихоньку разводя их стороны и собирая вновь.       — В общем, Каминари, Мина, Серо, Киришима, ты, ясное дело, — Изуку опустился к полу до упора, возвращаясь в первоначальное положение, — Тсую-чан тоже обещала прийти, но у их с Токоями сына постоянно поднимается температура. Токоями-кун говорит, что в детстве у него было так же перед появлением каких-то особых родимых пятен, так что, я думаю, это просто генетика, — Урарака затихла, замолкая; Мидория прикрыл глаза, сосредотачиваясь и перемещая вес на левую руку, заводя правую за спину и всё ещё держа ноги в воздухе. Очако, наконец, снова вздохнула и, собравшись с мыслями, выдавила из себя тихо-тихо: — Ну, и… Тодороки-кун тоже будет-       Изуку резко распахивает глаза, теряя равновесие и с громким грохотом падая на пол. Он ударился спиной о близлежащую гантелю и зашипел, потирая больное место.       — Деку-кун? — неуверенно протянула Урарака спустя какое-то время. Мидория угрюмо молчал. — Эй, Деку-кун?..       — Нет, я, конечно, могу всё понять, — устало протянул Изуку в ответ на десятое по счёту «Деку-кун» и снова зашипел, касаясь медленно, но верно проявляющегося синяка, — но если это всё — ваша очередная попытка помирить нас, то я больше слова вам всем не скажу, слышишь? Не лезьте в это дело, мы сами разберёмся в своих отношениях.       — Я и не думала, — поспешно пробормотала Урарака, а Мидория захотел ударить себя за излишнюю резкость, — это просто небольшое собрание друзей. Может, вы с Тодороки-куном и расстались, но он всё ещё наш друг, и я считаю, что это будет нечестно по отношению к нему.       Изуку провёл ладонью по лицу, смахивая вылезшие из-под спортивной повязки для волос пряди, когда Урарака, клятвенно заверяя его в том, что эта поездка не подстроена, и что она бы никогда не посмела влезть в чьи бы то ни было межличностные отношения (Мидория морщится с такой очевидной и явной лжи), взяла с него обещание хорошенько обдумать это предложение и дать ответ уже к вечеру. Изуку совсем не против встречи с друзьями; слишком давно они не выбирались куда-нибудь все вместе, а здесь ещё и повод достаточный появился. Но Мидория, даже спустя три с половиной месяца, не знал, как вести себя рядом с Тодороки Шото, которому отдал последние пять лет своей жизни. Видеть его он не хотел — слишком свежа оказалась рана, которую тот так подло и неожиданно нанёс ему прямо в страдающую даже сейчас спину. Конечно, может, стоило сначала выслушать его увещевания и жалкие оправдания, прежде чем обрывать все контакты, но Изуку слишком хорошо понимал, что, в общем-то, ничего нового и не узнает: уж чему-чему, но глазам своим он доверял безоговорочно и беспрецендентно.       Мидория задумчиво взял с прикроватной тумбочки маленькую бутылочку воды и открутил крышку, припадая сухими от несдерживаемого волнения губами к спасительной влаге. В горле резко пересыхало, стоило Изуку пусть даже мельком подумать о давно изученных взглядах, которые в прямом смысле заставляли его сходить с ума и желать большего с каждой лишней проведённой вместе секундой.       Неделя.       Всего одна неделя, и Мидория снова сможет вернуться к привычным ритму и образу жизни. Или, по крайней мере, он чертовски надеется на это. ***       Что может быть лучше поездки на природу вместе с друзьями? Птички весело щебечут, мимо пролетают деревья с огромными кронами, изредка проглядывает нить необъятной реки, а на заднем сидении уже начали распивать выпивку, прихваченную с собой практически в последний момент.       Примерно что-то такое и происходило в соседних автомобилях, которые ехали, будто нарочно, чуть поодаль от любимой девочки Тодороки.       Изуку почти что слышал весёлый смех, который издавался из машины Каччана и Урараки, почти что чувствовал вкус уже открытой банки светлого пива, что вовсю вливал в себя Каминари, пристроившийся к Киришиме с Миной и весело машущий Серо, сидящему за рулём небольшого семейного авто Тсую. Мидория, эй, на минуточку, согласился на эту безумную поездку только для того, чтобы провести незабываемую неделю в компании своих любимых друзей и поздравить новоиспечённую ячейку общества, но теперь был просто вынужден провести минимум целые сутки, сидя меньше чем в полуметре от своего бывшего бойфренда и явственно ощущая на себе те самые взгляды, которые буквально кричали о том, что теперь у Изуку не получится избегать их обладателя, чем сам Мидория и занимался последние несколько месяцев.       Изуку проклинал себя за позволенную слабость, потому что, если быть совсем уж честным, он так сильно не хотел сопротивляться, что его жалкие попытки отказаться от попутчика были практически высосаны из пальца, что, конечно же, Тодороки не мог проигнорировать.       Как, чёрт возьми, почему именно он оказался в одном автомобиле с Тодороки Шото? Мидории даже сейчас, спустя пару часов, было стыдно за секундную радость, промелькнувшую в его глупом, но запертом на тяжёлый замок сердце.       — Где этот блядский, — Бакуго резко прерывается, когда откуда-то сзади ему на голову с громким шлепком опускается девичья рука горячо любимой зазнобы, — прошу прощения, дорогой друг, который, блять, должен был привезти весь алкоголь?!       — Каччан, не выражайся, — со вздохом произнесла Урарака и передала контейнер с фруктами Тсую, в машине которой договорились везти все продукты. — Уверена, он скоро появится.       — Пусть только попробует не прийти сюда через пару минут, — фыркнул Бакуго, и, заметив одиноко стоящего Мидорию, не знающего, чем можно себя занять, подозвал Урараку к себе. — Слушай, Круглолицая, не хочешь немного помочь нашим идиотам?       — Да я бы с радостью, — зашептала Очако, прижимаясь к Бакуго и поглядывая на друга. Изуку прижимался к стене и переминался с ноги на ногу, изредка улыбаясь Мине, что бегала вокруг него и что-то рассказывала, пытаясь развеселить вечно улыбающегося, но в данный момент поникшего Мидорию. Конечно, все прекрасно знали причину такого состояния, но озвучить её, по крайней мере, в присутствии самого Изуку, никто не решался, даже обычно совершенно бестактный Бакуго. — Сам же знаешь, как близко к сердцу он воспринимает подобные попытки.       — Этот задрот даже слушать ничего не хочет о Двумордом, — задумчиво произнёс Бакуго и наклонился к уху Очако, шепча настолько тихо, что услышать его могла одна лишь Урарака. — Гордый идиот. Слушай, а он точно знает всю ситуацию полностью? То есть, что-то я не уверен, что Тодороки даже под страхом смерти сможет добровольно променять Деку на ту красотку с обложки журнала мод.       — Я сейчас и сама не уверена в этом, — Урарака благосклонно пропустила мимо ушей «красотку», — но знаешь… Есть у меня одна идея, которая должна сработать. К тому же, у нас все машины до отказа забиты…       — Если это то, о чём я думаю, то очень сомневаюсь, что у них всё пройдёт гладко, — ухмыльнулся Бакуго и уже было потянулся к Урараке за поцелуем, как его оглушил громкий гудок припарковавшегося автомобиля.       Из окна показалась взъерошенная макушка Тодороки, который сонными глазами осматривал каждого из присутствующих и, заприметив Мидорию, застывшего чуть поодаль, быстро скрылся за тонированными стёклами, чтобы через мгновение разблокировать дверь и спешно присоединиться к собравшейся у въезда в город компании друзей. Девушки в лице Урараки и Мины повисли на нём, визжа и поочерёдно целуя то в одну, то в другую щёку — Тодороки только неделю назад вернулся из полугодовой командировки, куда его отправил отец, безжалостно отдавая своего сына на растерзание маркетинговым гениям. Конечно, они все периодически созванивались и списывались, разговаривали по видеосвязи, делились важными новостями, а Тсую с Токоями и вовсе парочку раз заезжали проездом в его временную обитель практически на другом конце Хонсю, но, всё же, несмотря на все эти факторы, это было не то.       — Слышь, Двумордый, — начал Бакуго, с силой хлопая Шото по спине, приветствуя, — выпивку привёз?       — Нет, по дороге не смог удержаться и всё выпил, — серьёзно ответил ему Тодороки, смотря куда-то в сторону (подсказочка: в сторону не знающего куда себя деть и куда смотреть Мидорию Изуку) немигающим взглядом. — Все в сборе?       — Ага, только тебя ждали, — фыркнул Каминари. — Может, начнём выдвигаться? Я не хочу проторчать здесь половину дня, чтобы потом слушать воркования этой сладкой парочки, — он неопределённо махнул рукой в сторону, указывая на Мину с Киришимой, на что те только усмехнулись и демонстративно чмокнули друг друга в щёку. — О, чёрт возьми, вы просто худшие, слышите? Радуйтесь, что Джиро-чан уехала навестить родителей, иначе мы бы показали, что значит настоящая любовь.       Серо и Тсую переглянулись, хмыкая; уж они-то знали, что Кьёка уехала к родителям не потому, что соскучилась по ним, а для того, чтобы сообщить весьма, кхм, знаменательную новость о своей беременности. Конечно же, Джиро решила не посвящать парня в подробности, иначе его бы точно хватил удар, и тогда Кьёка никогда в жизни не смогла бы выбраться из-под заботливых куриных крылышек чересчур впечатлительного Каминари.       Через пару секунд раздался возмущённо-удивлённый вскрик Изуку; у Тодороки буквально подкосились колени от родного голоса, который он не слышал практически три месяца. Шото до сих пор не понимал, почему Мидория так резко оборвал с ним все связи и не выходил на контакт ни под каким предлогом. Помнится, Бакуго пытался что-то донести до него, говорил о какой-то модели с обложки журнала, но Тодороки, если быть честным, особо не вслушивался, потому что был занят созерцанием мигающего значка «прочитано» у последнего отправленного сообщения.       — Урарака, — зловеще протянул Мидория, — можно тебя на секунду?       Они отошли в сторону и о чём-то яростно переговаривались какое-то время. Каминари с Серо всё норовили попасть в машину Тсую и стащить оттуда парочку бутербродов, Мина ещё раз проверяла сумки, а Киришима только весело усмехнулся, сжимая плечо Тодороки в дружеском жесте.       — Всё наладится, чел, — протянул он, — думаю, вы помиритесь в первые пару дней.       Тодороки на эти слова только вздохнул и окинул Изуку взглядом побитой собаки; Мидория же сейчас не обращал на него никакого внимания. Бакуго оторвался от созерцания набирающей обороты ссоры и скучающе посмотрел на наручные часы; глаза его расширились.       — Так, тащите сюда свои озлобленные задницы, — прикрикнул он на распалившихся от спора друзей, — нам уже давно пора выезжать, если мы не хотим потерять бронь.       Урарака благодарно взглянула на него и, схватив сопротивляющегося Изуку за запястье, потащила за собой. Когда они снова подошли к друзьям, она резким движением отбросила его руку в сторону и сердито сдунула прядь волос. Тодороки снова непонимающе посмотрел на ребят после этой небольшой стычки, но решил тактично промолчать.       К тому же, мысли его одной огромной волной занял один занятный журналист, сейчас стремительным шагом идущий в его сторону. Шото подобрался и протянул к нему руки.       — Привет, Изу-       Мидория прошёл мимо него, резко открыл дверь его автомобиля и яростно плюхнулся на мягкое сиденье, пристёгиваясь. Тодороки же успел уловить одновременное подмигивание со стороны лучших друзей, прежде чем сорваться с места и устроиться за рулём, не отрываясь от Изуку. Он слишком по нему скучал, чтобы сейчас тратить время на что-то другое.       Шото снова кинул мимолётный взгляд в сторону Мидории, который сейчас сидел, отвернувшись в окну. Казалось, его совсем не трогала сложившаяся ситуация, но сжатые в напряжении кулаки до впивающихся ногтей в нежную кожу ладоней и взбухающих вен на запястьях выдавали с потрохами. Тодороки покачал головой.       — Расслабься, — твёрдо произнёс он; Изуку вздрогнул, но не обернулся, продолжая упрямо сверлить взглядом местность, пролетающую за окном. — Можешь не смотреть на меня, но давай хотя бы поговорим.       — Следи за дорогой, — холодно бросил Мидория, закидывая ногу на ногу и немного разминая затёкшие мышцы, — Тодороки. Я не хочу, чтобы по твоей вине пострадало ещё и моё тело.       Шото промолчал, но с таким пренебрежением (хоть и показным, Тодороки уверен в этом) сказанная его собственная фамилия, — даже без суффикса, да что же такого он натворил?! — отдалась острой болью где-то в районе грудной клетки.       Какое-то время они ехали в полнейшей тишине, которую нарушали только мягкий ход автомобиля, дребезжание стеклянных бутылок на заднем сидении и тихо играющее на фоне радио. Какое-то время, может, минут десять от силы, но для Тодороки они тянулись бесконечно-долго, он продолжал кидать на Изуку короткие взгляды, следя за дорогой и одновременно с этим мысленно перебирая все свои действия, которые могли бы сподвигнуть Мидорию на тотальное игнорирование, но так ничего и не прояснилось. Помнится, когда его отец сообщил об этой злополучной командировке, Тодороки долгое время находился в прострации, закрылся ото всех и не желал ни видеть, ни слышать ни единого человека. Изуку сначала пытался вытащить его из этой скорлупы и разговорить, заставить его открыться, выговориться и в очередной раз вывалить на него всё то дерьмо, что скопилось в душе Шото за долгое время сотрудничества с отцом, но потом, заметив, что Тодороки всё равно не идёт на контакт, оставил его в покое, но всё равно нежным тёплым голосом спрашивал по вечерам, как прошёл его день, и молча оставлял на столе завтрак. Со временем Шото вернулся в своё привычное состояние и попросил у Изуку прощения за своё поведение, и тот с радостью принял его обратно.       Шото резко ударил по тормозам, едва не впечатавшись в остановившуюся машину Бакуго. Они ехали вереницей, не отставая друг от друг, до ближайшей же запланированной остановки было не меньше пятидесяти миль. Тодороки недоумённо посмотрел на Мидорию, когда краем глаза заметил точно такой же мимолётный взгляд, брошенный в его сторону. Изуку медленно отстегнулся и открыл дверь, выходя наружу. Шото поспешил последовать за ним.       — Что это за херня? — спросил Бакуго у впереди едущих Тсую с Серо, на что те только пожали плечами.       — Насколько я поняла, там авария, — задумчиво произнесла Тсую, поправив выбившиеся из низкого хвоста из-за поднимающегося ветра волосы. — Фура перевернулась, насчёт пострадавших не знаю. Видимо, придётся ехать в объезд.       Ребята переглянулись в нерешительности. Изуку посмотрел за горизонт, где уже начинали собираться грозовые тучи, и тяжело выдохнул. Если они сейчас поедут одним строем, как делали до этого, велика вероятность того, что их группа просто-напросто не успеет доехать до пункта назначения прежде чем разразится обещанная синоптиками буря. К тому же, в объезд, судя по всему, собираются поехать не только они сами, но и как минимум пара десятков машин. Конечно же, они создадут просто невероятно огромную пробку, учитывая то, что впереди проходила железная дорога.       — Давайте разделимся, — устало потёр переносицу Мидория, — в конце-концов, ведь все знают маршрут? Думаю, все эти дороги всё равно ведут на одну и ту же трассу. Встретимся уже в мотеле. Все согласны?       — Только не вылакайте всё, — усмехнулся Каминари и первым прошёл к машине Киришимы и Мины. — Ну, погнали, мои маленькие миньоны, профессор Грю, как обычно, прав.       Бакуго с Ураракой переглянулись и понимающе хмыкнули, наперегонки бросившись к автомобилю, до отвала набитому спальными мешками. Изуку на это только вздохнул.       Через некоторое время все ребята вновь расселись и отправились по разным дорогам. Мидория продолжал стоять, боясь обернуться и наткнуться на прожигающий насквозь взгляд разномастных и чертовски любимых глаз.       Изуку боится оставаться с Тодороки наедине, потому что уверен, что не сможет сдержаться и бросится к нему на шею, заливаясь горькими слезами. Мидория уже одёргивал себя пару раз, сидя рядом с Шото в автомобиле, когда ловил собственное запястье, которое так и норовило коснуться ледяной и шершавой (Изуку знает, конечно, он знает) кожи ладоней. Несмотря ни на что, он не может простить предательство Тодороки, как бы сильно ему не хотелось этого. Люди не меняются, что было совершено однажды, без сомнений, повторится ещё раз, только больнее будет в разы, в бесконечно-многие разы сильнее.       Где-то вдалеке раздался громогласный короткий грохот, напоминая о разбушевавшейся стихии, и Изуку вздрогнул.       — Так и будешь стоять здесь?       Мидория молча прошёл к машине и осторожно открыл дверь. ***       — ТЫ МОЖЕШЬ ОБЪЯСНИТЬ НОРМАЛЬНО, ЧТО Я СДЕЛАЛ ТАКОГО, ЧТОБЫ ЗАСЛУЖИТЬ ПОДОБНОЕ ОТНОШЕНИЕ С ТВОЕЙ СТОРОНЫ, ИЗУКУ МИДОРИЯ?!       О, да, отлично, они застряли чёрт знает в каком месте, не имея возможности ехать дальше, потому что, во-первых, из-за возникшего на подготовленной долгим игнорированием почве скандала, устроенного разозлившимся Тодороки, а во-вторых, из-за чертовски сильного ливня. Дворники уже не справлялись точно так же, как не справлялись нервы бедного измученного Шото. Скрытые мощными кронами деревьев, они слушали крики друг друга и раскаты грома, что раздавались всё с большей и большей периодичностью.       — Ты у меня это спрашиваешь?! — яростно вскинулся Изуку, отхлёбывая из ближайшей бутылки и морщась — ром никогда не был его любимым напитком. — Тогда мне крайне жаль твою нынешнюю девушку!       — Что ты имеешь в виду? — продолжал кричать Тодороки, выхватывая из ослабевших рук стеклянную бутылку и делая крупный глоток. — Что ты, чёрт возьми, имеешь в виду?!       Мидория всхлипнул, подтянул к себе колени и зарылся в них лицом. В голове ясным, никуда не пропадающим образом стояла сцена четырёхмесячной давности, когда Изуку отправили брать интервью у одной молоденькой особы. Мидория никогда не забудет то высокомерное и полное презрения миловидное личико, с которого одним ударом хотелось стереть самодовольную ухмылку. Изуку тогда проходил практику в одном известном журнале, куда его пропихнул известнейший журналист современности Тошинори Яги. Его обожали точно так же, как ненавидели конкуренты, но даже они не могли не признать истинное мастерство, с которым он втирался в доверие людям и находил эксклюзивный материал для статей. По счастливой случайности, он наткнулся на коротенькую статейку Изуку на сайте университета и решил, что вот оно — юное дарование, которому просто не дают развиваться. Тогда Мидория был на седьмом небе от счастья.       Если бы он в тот момент знал, насколько сильно это самое развитие подпортит ему жизнь в будущем, Изуку отказался бы с такой же лёгкостью, с которой Тодороки обыгрывает Каччана в Марио-карт, но сейчас уже ничего нельзя изменить. Как и вернуть навечно потерянные четыре месяца личного Ада Мидории.       — Изуку, — мягким, немного пьяным голосом позвал его Шото, но Мидория замотал головой, отказываясь издавать хотя бы малый звук, похожий на человеческую речь. — Изуку, пожалуйста, посмотри на меня. Что ты имел в виду, когда говорил о моей якобы нынешней пассии?       — У-у-у тебя ж-ж-е деву-у-у-ушка-а-а но-о-о-овая, — провыл Изуку и закрыл глаза предплечьем, шмыгнув носом. — Я-я в-в-видел в-вас. Но он-на так-к-кая!..       Мидория несдержанно всхлипнул, снова припал губами к наполовину пустой бутылке рома и на какое-то время затих. Когда он, наконец, смог дышать без срыва на плач, Тодороки аккуратно забрал бутылку из его дрожащих рук и прикоснулся к разгорячённой коже шеи холодными подушечками пальцев. Мидория вздрогнул, поднимая на приблизившегося Шото покрасневшие глаза.       — Послушай меня, Изуку, — начал Тодороки нежно, поглаживая большими пальцами его скулы и размазывая остатки слёз по щекам, — послушай очень внимательно, хорошо? Никто и никогда не сможет заменить тебя. У меня никого нет, ладно? Та девушка, о которой ты говоришь, всего лишь мой партнёр по бизнесу. Она преуспевающая модель, а отец хотел заставить меня жениться на ней, чтобы обрести связи с её семьёй. Именно поэтому я вёл себя, как последний мудак перед своей командировкой. Я не хотел жениться на ней, слышишь? И до сих пор не хочу, потому что в моей жизни есть только один человек, с которым я хотел бы делить постель и завтрак, которому я уже давно отдал своё сердце без права на возврат. Изуку, я не хочу, чтобы какая-то тупоголовая девчонка и мой идиотский папаша вставали между нами, и они не встанут, я тебе клянусь. Ты мне веришь? Скажи, что ты мне веришь, потому что иначе я буду просто обязан заставить тебя поверить мне. Я люблю тебя, Изуку, люблю так сильно, что не понимаю, как смог прожить эти полгода без твоей улыбки по утрам. Пожалуйста, верь мне.       И Мидория снова зарыдал, отчаянно, безустанно, цепляясь пальцами за воротник рубашки Шото и чувствуя быстрые поцелуи на своих мокрых щеках, поцелуи, похожие на трепетанье крыльев бабочек — настолько невесомо-мягко касались его кожи чужие губы. Изуку внезапно, в один момент, понимает, каким же невероятным глупцом он был, раз поверил не своему парню, а абсолютно незнакомой девушке, которая, как оказалось, вообще никакого отношения к жизни Тодороки не имела и иметь просто-напросто не могла!       — Прости меня, — проревел Изуку, даже не пытаясь удержать рвущиеся наружу слёзы, — прости меня, прости, прости! Я так сильно люблю тебя, Боги, Шото, мне так жаль!..       Тодороки благодарит прошлого себя за то, что, воспользовавшись предложением отца выбрать себе абсолютно любую машину в качестве подарка на день рождения, он решил связать свою судьбу с этой самой малышкой, которая малышкой, на самом-то деле, не была от слова «совсем». Тодороки благодарит прошлого себя за удачный выбор, потому что иначе он бы сейчас не смог подорваться со своего места и нависнуть над Мидорией, опереться предплечьями на спинку кресла, наклониться низко-низко, так, чтобы между ними остались миллиметры, не смог бы ощущать его загнанного горячего дыхания.       И не смог бы чувствовать такую привычную родную мягкость припухлых губ, ощущая ответный порыв, не смог бы сейчас сжимать любимые плечи и шептать-шептать-шептать признания в любви на ухо, опаляя его горячим дыханием.       — Ты невероятный, Изуку, невероятный, — повторял Шото, словно в бреду, проходился губами по бледной жилке на крепкой шее, оглаживал бёдра Мидории, что сами по себе приподнимались в невероятно огромном желании ощущать и чувствовать больше, продлить тактильный контакт ещё хотя бы на мгновение, и Тодороки продлевал, касался, касался, касался всеми частями тела и никак не мог насытиться, потому что всё это, — тяжело вздымающаяся грудь, пьяные глубокие тёмные глаза, дрожащие от нетерпения руки, тянущиеся к нему самому, Тодороки Шото, за таким долгожданным объятием, — всё это и даже больше просто не может стать обыденным, не может надоесть. — Ты такой… такой невероятный!.. Самый лучший! Боги, Изуку, как я люблю тебя, люблю, люблю, люблю…       Тодороки продолжал шептать, опустил сиденье до упора, наплевав на бьющиеся в пакетах бутылки, навалился сверху Мидории и пропихнул колено между его ног, которые Изуку тут же раздвинул широко, до боли в связках, приглашая и желая быть желанным. Шото целовал его губы, кусал шею, рвал футболку, не тратя времени на то, чтобы снять её, потому что прерваться сейчас хотя бы на секунду не представлялось реальным. Тодороки любит, слишком любит, чтобы отпускать.       Мидория несдержанно застонал, откидываясь на спинку сиденья и поднимаясь чуть выше, обхватил поясницу Шото накаченными икрами и потёрся ширинкой домашних шорт о его живот, вызывая у того искры перед глазами, которые возникали всякий раз, когда их органы находились в подобной близости. Тодороки рыкнул, прикусил кожу на нежной шее и тут же коснулся укуса губами, зализывая его и целуя. Изуку в ответ на эти действия рвано выдохнул, закатывая глаза, потому что такое удовольствие, граничащее с горячим безудержным безумием, может доставить ему только Шото, ласками и поцелуями, да даже простыми объятиями заставляя извиваться в своих руках.       — Ты… — Мидория застонал и прикусил губы, с шумом вдыхая воздух, когда Тодороки огладил его голую грудь и протиснулся ладонями между их плотно зажатыми телами, приспуская бежевые шорты вниз и охватывая открывшиеся ягодицы, сжимая их и прижимая к себе с ещё большей силой, чем до этого. — Ты… Ты просто… Люблю тебя, так сильно люблю!.. Сделай… Так ещё раз… Ах!..       Шото прикоснулся холодной ладонью к покрасневшей головке члена Изуку, и Мидория едва не расплавился от такого контраста температур. Тодороки собрал каплю выделившегося предэякулята и размазал её по пальцам, приставил один палец к жаждущему входу и легонько надавил. Шото искренне жаль, что он не может видеть, как палец, миллиметр за миллиметром, пропадает в жарком нутре, но даже ощущений уже достаточно для того, чтобы захотеть вытащить этот самый палец к чертям, наплевать на растяжку и, наконец, вставить собственный изнывающий член в Изуку и вбиваться в него долго, до тех пор, пока последние силы не оставят их обоих. Тодороки скрипнул зубами, слегка приподнялся на одной руке, стараясь не давить своим весом на Мидорию и одновременно с этим дотянуться до его истерзанных долгими поцелуями губ, а затем несдержанно-удивлённо простонал прямо в его рот, когда Изуку, воспользовавшись небольшой заминкой, отнял ладони от спинки сиденья и проскользнул ими к ремню, расстегнул его, хитро блеснул глазами и, едва не вырвав пуговицу джинс с корнём, спустил их, запуская одну руку в боксёры Шото. Мидория резко сжал его член у основания и, не давая передышки, быстро и широко прошёлся по стволу ладонью, открывая крайнюю плоть. Тодороки застыл на месте, не в силах пошевелиться, но через мгновение взял себя в руки, нашёл губы вслепую и вновь примкнул к ним, целуя глубоко и жадно, проходясь языком по кромке зубов; Шото двинул пальцем и, почувствовав, что его движению ничего не мешает, сразу же добавил второй, на что Изуку вновь застонал и огладил большим пальцем головку члена.       Когда в Мидории свободно двигались три пальца, а сам Изуку то и дело выгибался до хруста в позвоночнике, стоило Тодороки хотя бы чуть-чуть задеть своим идеальными длинными пальцами простату, Шото закинул на свои плечи его ноги и неподходяще-мягко поцеловал сгиб колена; Изуку всхлипнул, желая большего, намного большего, он сам уже двинулся вниз, силясь насадиться на стоящий член и заполнить давящую пустоту внутри себя, и Тодороки позволил ему это, не сдержанно-сильно толкнувшись вперёд. Машина закачалась в такт ритмичным движениям, а Изуку стонал громко, срывая голос и переходя на хрип, потому что хорошо, потому что это Тодороки, потому что они немного пьяны и слишком счастливы, потому что Мидория, наконец, нашёл свою нитку в целом клубке, и теперь использует её для того, чтобы расшить собственное полотно жизни; Изуку кричит, хрипит, впивается ногтями в потную спину и, словно просыпаясь от мучительно-прекрасного сна, извиняющимся жестом оглаживает покрасневшие следы и новые царапины. Мидория мечется в сладостной неге, Тодороки вколачивается в него в неистовом темпе, утыкается губами в его шею и прикусывает загорелую кожу, оттягивая её в сторону и мягко целуя.       — Я, — толчок, — я так сильно, — толчок, — люблю тебя, — толчок, толчок, толчок, — ты будешь со мной всю жизнь? Ты останешься со мной навсегда?       Изуку снова плачет, а где-то вдалеке раздаются последние раскаты грома. ***       — Я надеюсь, у вас есть хорошее оправдание тому, что практически весь наш алкоголь был нагло уничтожен, — прищурив глаза от злости, произнёс Бакуго, — иначе же меня не сможет остановить даже она.       Бакуго махнул рукой в сторону Урараки, которой, в общем-то, было плевать абсолютно на всё, кроме сцепленных в замок ладоней лучших друзей, стоящих перед ней и смущающихся, словно два школьника на первом свидании.       — Забей, Бакубро, — сзади к нему подошёл Киришима и водрузил ладонь на плечо. — По сути, главная  задача ведь была выполнена?       Бакуго фыркнул, скинул его руку и отошёл в сторону, старательно пряча победную ухмылку.