Последний раз

— Красный, это был последний раз. Всё… С этим пора заканчивать. У нас обоих есть девушки. Красный кивает. Вроде бы даже не улыбается, как обычно. В такие моменты он предпочитает помалкивать, будто и сам сомневается. Поэтому говорить приходится Блю. -- Лукас, я полностью серьезно говорю это. Синий не сводит взгляда с Красного, и надо сказать, при упоминании своего имени последний тоже наконец глянул на друга. Когда они называют друг друга по именам, это, надо сказать выделяется, потому что это «синий» и «Красный», настолько прижилось, что действительно считалось вторым именем. И называя друг друга по имени они старались показать важность диалога. Однако сейчас Красный не очень был впечатлен этим. — Я понял тебя, Спенсер. Так же выделяя чужое имя произносит тот, будто напомнив, что тоже не забыл его, и на самом деле не очень переживает. Он… Он знает, что он вернется. Придет к нему ночью снова — уже завтра, или продержится около недели. Потому что насколько бы он не придерживался собственных правил, сколько бы стен между ними не строил — это все падет, падет достаточно быстро. Против природы не пойдешь — Красный, поверьте, тоже не очень был рад такому навалившемуся счастью. Тоже пытался. А потом стало все равно — ну как, почти. Может, это «почти», было тем, что он не мог отдавать свою любовь? На самом деле, мог, потому что был уверен, что его не оттолкнут, но и довольными не останутся. — Эй, я… Я должен сказать, что люблю тебя тоже, да?.. Красный в надежде вскидывает брови. — Но… мы не можем быть вместе… Э-это не нормально ведь… — — Тогда, зачем ты признался? — — … Красный больше не спрашивал — Синий больше не говорил об этом. И быть может, поговори они нормально, если бы один таки смог опустить голову вниз, а второй поднять ее — быть может что-то бы и получилось. Синий никогда не был против случайных обьятий с тех пор. Не был и Красный против сладко манящих поцелуев. Красный хватает Синего за талию, одним движением руки прижимая к себе. Синий прижимается покрепче и накрывает чужие губы своими, и хотя Синий, стоит сказать, целуется медленно и весьма жадно, красный уже вскоре залезает к тому в рот, сплетая их вместе. Рука мягко поглаживает спину, поднимаясь по позвонкам выше к шее, и ложит ее на плечо, немного массируя. Чувствуя как Синий берет его за вторую руку, сплетает их руки замком, промычав что-то невнятно в ответ на тихий, еле слышимый стон парня. В ответ на это он в действительности получил странный толчок в коленку, однако на смущение последнего красный воспользовался этим, загибая коленку между двух ног друга. Дышать через нос становилось тяжеловато, поэтому он правда нехотя отстранился от него, однако от губ отлипать ни капли не желал, поэтому жарко выдохнув, облизал чужие губы, прикусывая и слегка оттягивая нижнюю. Послышалось сбивчивое и весьма сиплое дыхание Синего, прежде чем его крепко обняли за плечи, а сам тот потерся о чужой нос своим, смущенно и довольно улыбаясь. Это было в действительности нежно и мягко, и Красный сам не понимал, куда девалась его энергия: все чего он хотел сейчас, это прижимать к себе парня, пока момент не был испорчен — кем-нибудь, или чем-нибудь, он просто хотел крепко обнимать его. — И утром ты снова уйдешь, детк? Он открывает глаза и видит перед собой того же сидящего на стуле Лукаса. Он все ещё тут. Он тоже не уходит. Возможно думает о чем-то. Может даже о них. Красный замечает, что тот прикрывает глаза рукой. Когда перед ним садятся, убирает ее и отворачивается в сторону. — Так нужно. Так будет правильно. Так должно быть. Он сам, без лишних фраз понимает, что говорит это себе. И убеждает исключительно себя. В чем? Если бы он знал. Когда тот поднимает голову на рядом сидящего парня, то последний замечает, что обычно ярко-синие глаза вновь тускнеют до серо-голубого. Ох, нет. На чужих глазах медленно появляются слезы, от чего рот противно кривится, и он кажется тихо смеется, прикрывая дрожащими руками рот. Брови медленно ползут к переносице, и слышится медленный всхлип. И даже почувствовав как его руки берут чужие, сжимая и поглаживая, все равно не в силах сдержаться, поэтому выдергивает их и стыдливо пытается вытереть лицо, размазывая слезы и сопли. — Прости, Лукас, я… Голос мягкий и приглушенный, и кажется постепенно потухает к концу фразы, прерываясь теперь уже почти нескрываемыми от нахлынувших эмоций рыданиями, пока рот скривился в странном, немом крике. Руки противно трясутся, пока тот перетирает свои пальцы, чувствуя чужой взгляд на себе и стыдливо, несмотря на утихающий плач, прикрывает лицо ладонями, жмурясь. И уже вскоре оказывается притянутым к другу, что спокойно потирает его плечи. — Мы… М-мы ведь должны, понимаешь… — Тсс, Спенсер. Мы никому, и ничего не должны. — Все равно, это бы долго не протянуло… — Не протянуло. — Нас бы… не приняли. — Не приняли. --… — Но разве мы не были бы счастливы, Спенсер?