Женечка

      Медный знак вопроса грубо поцеловал лист бумаги, зажатый тяжеловесом-ундервудом. «За что?» — пропечаталось грязно-чёрным.       «За что» должно стыдящей известью белеть в титрах между Женькиными страданиями. Вопрос не риторический, но сложный для толпы.       За что каждую ночь, часа в три, за стенкой начинает стонать матрас, Сандро тоже бы не ответил. Какая там приключилась история любви — и любви ли? Соседом ему был чинушка тринадцатого класса, изрытый оспинами, с выпирающим подбородком, зализанный на прямой пробор, в вечно обвисших сзади брюках. Даму его Сандро не видел и видеть не желал. Раздражал только писк пружин, с коим ундервуд играл в догонялки и побеждал далеко не всегда.       Машинку достал Сандро какой-то Гешкин знакомец, печатать на ней оказалось не так уж и трудно, жаль, при неверной букве приходилось начинать лист заново, но сейчас пальцы бегали по круглым кнопкам почти что уверенно. Куда симпатичнее будет выглядеть либретто отпечатанным, нежели в головокружительных каракулях.       Сандро сделал даже пару карандашных набросков платья Женьки и её поз. Вышло недурно — но это «недурно» сказала бы лишь матушка, единственная скупо хвалившая рисовальные потуги сыночки. А чтобы наброски не стыдно было представить Якову Михайловичу, стоит заглянуть к Миреку. Сегодня, вроде бы, день его примерного семьянинства, потому должен быть дома.       Припечатав последнюю точку, Сандро удовлетворённо выдохнул и глянул в окно, за которым косо летели слипшиеся снежинки. Газовый рожок над столом горел белым уютом, а еловая веточка, что стояла на подоконнике в банке из-под горчицы, обещала скорый (всего-то полтора месяца!) Новый год, а с ним и затаённое чудо. Улыбнувшись, Сандро с удовольствием перечитал отпечатанные листы — Яков Михайлович, как он будет доволен! В комнатушке совсем потеплело, как далеко ей, всё-таки, до раскольниковского «гроба»!       Ополоснув лицо под рукомойником и вымыв шею, Сандро на цыпочках подошёл к господину комоду, зная, что тот, распухший смертельно опасно, как шведский король Адольф Фредерик, готов взорваться кальсонами, рубашками и подтяжками от малейшего колебания. В этот раз не повезло — набитые вещички шквалом осыпали Сандро, стоило слегка приоткрыть дверь. Бр-р, и эта вонь средства от моли, оставленная в комоде прошлыми жильцами и пропитавшая большую часть одежды! Сандро со вздохом достал относительно чистые полосатые штаны на подтяжках и вельветовый пиджак, наскоро оделся, истинным Сизифом запихнул вещички обратно и направился к Миреку.       — А, Александр. ЗдрафстфУйте, — Бася, в сером домашнем платье, запинающаяся и забывающая ударения, встретила его в передней.       Сизолицая, с белеющей прядью в заколотом узле русых волос, с распаренными руками в калиновых трещинах. Постаревшая молодая женщина. Некогда первая красавица Люблина… Её глаза то и дело закатывались, и показывающиеся синеватые белки пугали, отвращали, но не как у марафетчиц, тут другое — зверская усталость, постоянно прерываемый тревогами сон. С таким-то мужем.       За тринадцать лет в Петербурге Бася всё ещё путалась в русских словах, в отличие от Мирека, в светских кругах не вращалась и общалась, в основном, со строгими паннами из базилики, что на Невском.       — Вы к Миреку? — занемевшими пальцами теребила на шее тесёмку крестика. — Он вернулся… Недавно. Показвал Агате… Как это скАзат? МОсты… МостЫ…       На старых кухонных часах с линялыми цинковыми ходиками было без десяти четыре. Значится, неистовый поляк кромешной теменью водил свою цурку, хорошо, если к Аничкову… Бедная Бася, подумал Сандро, натягивая поданные хозяйкой странные тапки из грубой шерсти.       — Czy mamy gości, kochanie? — с щетинистой весёлостью спросил выскочивший из ванной Мирек, с растрёпанной прядью на лбу, влажной рожей и горящими чёрным огнём глазами.       Бася кротко кивнула, отступила, пропуская мужа.       — Здравствуй, парень, — переходя на русский, Мирек вальяжно и крепко обнял Сандро, притянув за плечо. — Нам всем не спать в сегодняшнюю ночь… А? Я мыл с Агаткой руки, и слышался мне перезвон Владимирской Божией Матери… Ночную, черти, что ль служили? Знаешь, чем звонили?.. Дробью охотничей, сыпали дробь с неба. Агатка! Агатка, скажи пану, как безобразно сегодня звонили колокола!       «Успел, с ногтя, украдкой», — вздохнул Сандро, расшаркивая пол нелепыми шерстяными пятками.       — Обыкновенно звонили, папа, только это в полночь было, — тихо и чисто, без капли пшецкого, проронила появившаяся в комнате девочка.       Агату Сандро видел в третий раз и в третий раз ему, гранатово заалевшему, захотелось провалиться под меблирашевские доски. Агата пошла в мать, осчастливила судьба девочку: лицом аккуратная, лоб гладкий, носик прямой, кругло срезанный подбородок, локоны тёмно-русые, русалочьи. Но глаза отцовские, небольшие и непонятные — то светлые, то тёмные, то серые, то зелёные. А в них — материнское всепонимание, слишком чуждое для неё, одиннадцатилетней гимназистки, а потому разящее до жара. Смотрит, вроде, равнодушно, как мать, но обе знают наверняка о похождениях отца и мужа с его бессовестными друзьями. Не догадываются, случаем увидав иль узнав ненужное и вредное, — знают, и потому молчат, что Сандро хуже любых обвинений и проклятий, а Миреку… Один дьявол разберёт!       — Мирек, я к тебе по узкопрофессиональному вопросу, — выпалил Сандро, уходя от неловкости, и протянул наброски.       Тот хмурился, гримасничал, проверял, верно, какие линии настоящие, а что — плод воображения. Затем сложил листки пополам и устало вынес вердикт:       — Косит она у тебя… Что, своему укоханному похвастать решил?       Мирек… Мирек всё понимал. Прошли через спальню Баси и Агаты, где на длинном и жёлтом, как зуб, столе, расположились примус, «Таинственный остров» с золотистым тиснением и Басина вышивка (то ли кот, то ли епископ). У своей мастерской, что раньше была в их жилище кухней, Мирек внезапно остановился, поднял Агату на руки, скорбно коснулся губами её лба и передал жене, получив в ответ традиционный поклон головы.       — Nie będziemy hałasować, — заверил, запирая дверь.       Лишь отгородившись от семьи, Мирек скинул галстук, расстегнул половину пуговиц рубахи и, усевшись за стол, засмолил. Курил он так, временами, Сандро старался выловить закономерность в Мирековских настроениях и папиросах, да не смог. По мастерской пошло дымом, и Сандро не морщился, привык: отец курил ежечасно, только там была «Ира», а у Мирека — «Ява».       Взявшим след псом, с закушенной папиросой, неистовый поляк неистово переправлял робкие линии Сандро на размашистые, нервные и, безусловно, более подходящие бодлеровскому тону. Женька тонула в тенях, ломанная, нарочно непропорциональная, безобразно-красивая.       — Построение, — бурчал Мирек. — С академии его ненавижу.       — Уф, я думал, ты ей пять ног и восемь глаз нарисуешь, — усмехнулся Сандро, принимая рисунки. — Интересно… Видно, что не моя рука, однако, будем надеяться…       Мирек хмыкнул, затянулся и, неспешно распушая дым по бедламу мастерской, вдруг спросил:       — Скажи мне, парень, где таких кобет производят, как ваша Фиса?       — Фиса? — заморгал Сандро, косясь на дверь. — Она мало о своём прошлом говорила, даже нам. Вроде, она из Гатчины. А что?       — Фатальная дама, вот что. Провожал её в ту ночь, хотел пролётку кликнуть, а она — я тут недалеко живу, в Кузнечном переулке. Про мужа ни словечка, ну, думаю, провожу я тебя, дживка, прямо до окон. И проводил. Полезла ко мне сама, заметила на моём плаще свой волос, замурчала — у вас жена шатенка, нет? тогда уберём-с. Я целовал ей ладони, она хихикала, а в занавешенном окне горел свет. Но Горецкий, размазня по моим справкам, к жёнушке так и не вышел. Условились в понедельник встретиться здесь, в мастерской, захотела, голубка, купить в спальню чего-нибудь из моих картин.       — Видно, сильно крылышком голубка задела, раз не в нумера её ведёшь, — фыркнул Сандро. — Что с домочадцами сделаешь?       — Известно, что. Мы в полдень условились встретиться. У Агатки гимназия, Бася пьёт кофий с пани Эвой. Благодать.       — Благодать… — растерянно повторил Сандро. — Ты не знаешь Фису, она не девица из бардака. Она тебя уничтожит.       Мирек причмокнул и смачно затушил папиросу:       — О, это вызов! Тем больше жду нашей встречи, — защурился, как довольный котяра.       Сандро в смятении откинулся на спинку хромого стула, закачался. Обстановка была почти располагающей и столь же некомфортной. Рядом, в пыльных чехлах, томились множественные реплики Мирековской мазни, ждущие своего покупателя. Где-то на них налипло вездесущее масло и промокашки, под ними валялись зловещие выпотрошенные тюбики.       — Мне страшно от вас двоих, — промолвил Сандро, едва не упав со стула. — Легко… Легко ли жить в страстях, травя друг другу душу?..       Вопрос сам напросился. Представить Якова Михайловича, глумящегося ему в лицо и за его спиной, измывающегося над его телом и душой, словно Калигула, было немыслимо. Как это — рабски подчиниться, полюбить истязания при всём своём чистом поклонении Творцу? Помыслить мерзко, а уж склонить, как делали в тошнотворных банях эти несчастные мальчики-проституты с натянутыми улыбками на липких губах… Нет! Нет!       Сандро явственно замутило. Мирек плеснул ему воды из графина.       — Что ты себе нафантазировал, пан Сашко? — насмешливо спросил он, не преминув придумать новое шутливое обращение.       — Ты не захочешь про это говорить.       — Если опять твои педерастские метания — то в них я действительно не советчик, что хорошо. Будь ты жеманной «тёткой», сразу бы выгнал взашей, но вижу же — хлопак ты добрый. Не морочь себе голову. Просто запомни — жизнь коротка для промедлений. Решайся, делай, а если проклянут — напейся, проспись и начни сначала.       — Дельный совет, — Сандро горько усмехнулся. — Что ж, друг, благодарю тебя за помощь, но вынужден откланяться: домашних твоих и так растревожил.       — Что, ещё по одному адреску думаешь заскочить? — проницательно спросил Мирек и развёл руками: — Будет повод — заходи. Или в «Собаку» наведывайся. Лучше с барышнями.       Он закурил новую папиросу, когда Сандро покидал его. Остался расхристанным валяться на софе, закинув забрызганные бурой жижей сапоги на стол («дверь оставь, ну, кому мы нужны»). Сандро пришлось крадучись пробираться через жёнину спальню, слабый свет от уличного газового фонаря освещал двуспальную кровать на чёрных гнутых ножках, где на одной стороне, свернувшись калачиком и разметав русые локоны по подушке, спала Агата, а на другой ворочалась Бася в съехавшем набок чепце. Ёрзала с настороженностью, боясь задеть дочь, но не сдержалась, издала полумёртвый вскрик, вмиг растворившийся в большой и тесной комнате.       «Бедная Бася», вновь подумал вздрогнувший Сандро и поспешил прикрыть дверь.       Стала ли она такой, потускневшей, когда Мирек перевёз её в Питер? Родители новоявленную пани Барбару, известно, прокляли. Необъяснимо сплетаются людские судьбы, непонятно и, в некой степени, загадочно было то, что Бася выбрала в мужья самого лихого люблинского хлопака, и то, почему он её закабалил браком, бытом, дочерью, он, любимец фортуны и свободы…       Сошлись они, как помнил Сандро, после возвращения Мирека из Варшавы и последующей встречи его со старыми дворовыми врагами. Столкнулся со знакомкой детства в аптеке, куда Бася пришла за сердечными каплями для кого-то из родственников, а Мирек — за бинтами. Вот и взыграла женская жалость. Сколько раз Бася латала нерадивого мужа после его дурных приключений? Особо отличился Мирек в бурный девятьсот пятый, попав под жандармскую пулю. Просто шёл из художественной лавки, прикупив кистей и масла, заметил беснующуюся толпу; под марафетом иль нет, безумный, вылил краску на какого-то чина из охранки, крикнув лозунг в поддержку Лодзинского восстания. Удрать-то удрал, но подраненный. Бася потом в слезах неслась в лавку, куда на одном адреналине добрался её благоверный, упал на скамью и, еле назвав адрес, велел послать «за самой красивой пани». К счастью, в тот раз Мирек отделался лишь куском свинца в мясе предплечья. Но прядь седая, невытравимая, у Баси осталась.       Была бы на месте Баси Фиса… Сандро присвистнул, сбегая со ступеней. Фиса терпеть бы не стала, располосовала бы, как тигрица, будь нож — схватилась бы за нож. Убили бы, в общем, друга друга, не прошло б и недели.       Игнорируя окликающих «барина» редких извозчиков, Сандро решил добраться до Зверинской пешком. Низкие творожные облака в тёмно-синем саване нависли над полуспящим Питером, свежо дышалось, хоть под ногами и месилась жидкая слякоть, талый снег вперемешку с конским навозом. Порой попадалась тонкая ледяная корка, и больше всего Сандро боялся в семенящей спешке навернуться и разбить себе нос. На голову пару раз капнуло холодом с крыш — первая оттепель перед лютой зимой. Жались друг к другу модные салоны и кондитерские, булочные, мясные и галантерейные лавки, потерявшие в темноте свои конфетные вывески.       Яков Михайлович квартировался в доме напротив своего павильона, совмещённого с подвальным синема-театром. Квартирная хозяйка была злющая, похожая на растрёпанного филина с искривлённой шеей, глаза у неё были, чтоб не соврать, жёлтые, ими она зыркала на пьяно спускающегося Сандро в прошлый его визит.       «Пускай сейчас спит беспробудно, старая», — подумал и условно постучал в дверь четыре полугромких раза.       Яков Михайлович не спал. Даже не снял свой синий парадный костюм (халатами он брезговал, как Сандро понял). И ведь не помятый, ни складочки не видно, кудри гребнем прибраны, лицо чисто.       — Доброго раннего утра вам, Александр, — мягко пожал его руку своей широкой ладонью с изящным полукружьем ногтей.       — Яков Михайлович, я вас не разбудил?       — Я рад вам в любое время, говорил же. Вижу листы — мне интересно. Проходите же, не стойте в сырости, хозяйка спит мёртвым сном.       Сандро сразу заболел чудесной горячкой, закумарилось лицо, запотело, линии на ладонях увлажнились. Едва переступив порог, снял сапоги, прошёлся по ним хозяйской щёткой. Иначе нельзя, ни пятнышка грязи — у Якова Михайловича всё вычищено собственноручно, до блеска.       В тёплой спальне ровно оранжевели дверцы двух деревянных шкафов, расписанных под дымковский узор, сверху одна примета — узловатым питоном свернулись отрезки плёнки, в своём гнезде, не дальше — перед вами вышколенная холостяцкая квартирка, ни крошки на полу, ни дырки на белом, с вышитым синим всадником, пледе, что закрывал узкую кровать. На столе аккуратной стопочкой бумаги. Страшно оставить после себя хоть пылинку.       Яков Михайлович сел на кровать, долго изучал листки с либретто, водил пальцами по Мирековским линиям рисованной Женьки. Электрический свет, красный от абажура, ласково очерчивал приглаженную проволоку волос, нос с крошечной горбинкой, темнеющую выемку над губой, живые и подвижные глаза, порой косящие на Сандро горячо и как будто нечаянно.       — Как ладно выглядит оно в чёрно-белых буквах, — подытожил, наконец, Яков Михайлович. — Чёрно-белое, произнесите это, Александр. Вот так. Ощущаете... А с рисунками вам помог тот поляк, Квятковский, да? Отлично, отлично. Знаю одну мадам, её модисточки с лёгкостью всё пошьют.       Он, взапретную, всё-таки обнял взглядом, когда повторить попросил, и Сандро заиграл в гляделки, как паралитик. Ночь близилась к своему излёту, рассветно горел абажур, обещая скрыть все тайны. Знакомы… Месяц, меньше? Что промедление для Мирека, а что для него, недоделанной «тётки», студента-недоучки, рохли?       — Я бы предложил вам выпить, но слишком… рано, как это назвать, каламбур, нет? — глаза улыбнулись. — А сестра у вас, Александр, замечательная — Зайковский ею очаровался, как мешком прихлопнутый.       Яков Михайлович, прижмурившись, засмеялся в кулак, а Сандро выдохнул, опустил голову и сразу вскочил с кровати, как неродной.       — В моих словах что-то не так?       Господи, он чувствует себя виноватым!       — Нет, Яков Михайлович, нет, вы правы, Эжени замечательная.       — А у вас это семейное. Ваши глаза… Как это назвать? Не кошачьи, нет, скорее, чарующе-беззащитные.       Взглянул — убедился. Сандро шандарахнуло сладким током.       — Г-глаза-каштаны. М-мы так шутили с Женей, — зазаикался.       Яков Михайлович покривил губы, словно прикидывая, начать ли мысль, затем откинул тяжёлую коричневую штору, сел на подоконник.       «Хоть бы локтя коснулся. Держит дистанцию. В такой интимный момент. Пытка!»       — Александр, Саша, — на последнем Яков Михайлович повернул голову, удивившись чему-то в стороне. И опять в гляделки: — Саша, а я Бодлера прочитал. В переводе, каюсь, французским так и не овладел. А вы в гимназии учили? Учили ведь. Прочтите мне… Нет, не «…нищенку». Про балкон. Помните?       «Я хочу вас поцеловать». Пройти четыре шага, склониться и — быстро, в губы. А потом сбежать и напиться. Но Сандро помнил стих почившего сифилитика, что мертвецкой насмешкой связал их с Творцом. А потому неспешно и горько начал:       — Mère des souvenirs, maîtresse des maîtress,       Ô toi, tous mes plaisirs! ô toi, tous mes devoirs!       Плыл поздний ноябрьский рассвет.