Питер хочет на карусельки

Внизу мимо высотки ездят машины, где-то с раздражающе орущей сиреной свернула неотложка. Внизу ночь в самом разгаре и жизнь так и кипит. Люди снуют туда-сюда, торчат в ресторанах и покидают последние ряды кино. Внизу никто даже не подозревает, что на крыше небоскрёба валяется разорванное на восемь кусков тело и суетливо мельтешит Питер, пытающийся всё это собрать. Сложить как пазл или скорее даже как куски непредназначенной для детей, подпалённой местами головоломки. Пытается, будто не слыша ленивых комментариев на тему того, что это не поможет. Пытается, потому что срать он хотел, поможет ли это физически, но самому ему морально — точно. Потому что ну… он как-то не привык к тому, что чувака, с которым вроде как тусит вместе, чувака, с которым он, краснея и бледнея, переспал, разрывает на части и разбрасывает по разным углам крыши. Кровища, запах взрывчатки, драматичная пауза и… — Питер, кисонька, прекрати трогать мои коленки, я стесняюсь. Питер, который ни разу не «кисонька», мотает головой, прогоняя из неё столь свежие воспоминания, и поправляет, вместо того чтобы вовсе снять, задранную до переносицы маску, закрывая подбородок. Осторожно укладывает чужую ногу так, чтобы вывороченный сустав касался остатков бедренного, и, осмотревшись, шагает за левой рукой, которая, на удивление, почти не пострадала. Ну, за исключением того, что она отдельно от туловища, конечно. — Пит?.. Его зовут снова, но голос будто через толщу воды или чертовски стрёмно заизолированные стены. Его зовут снова, но самый юный из всех супер-супер игнорирует это. Игнорирует, как и все остальные сторонние шумы. И не сказать, что осознанно. Наверное, оно как-то само. Питера, на удивление, почти не тошнит, и голова ясная. Питер в первое мгновение всего этого пиздеца вообще был уверен, что свалится на крышу, перекатится на бок и так и останется лежать, обхватив свои коленки, пока отскочившая в сторону башка не доберётся до него, цепляясь зубами за покрытие, и не начнёт утешающе слизывать его слёзы. Фу, блять, Господи! Когда он вообще начал ругаться, как бывалый водопроводчик, который то и дело имеет дело с тонной дерьма и вовсе не в переносном смысле? Как он оказался посреди всего этого дерьма? Питер вот тоже в дерьме. Питер — даже хуже, если подумать. Питер — в Дэдпуле, который и снаружи на его костюме мясными кляксами прилип, и внутри тоже. Внутри прицепился, как печёночный паразит. Где-то вдалеке, на пересечении улиц, слышится чёткий, разнёсшийся на многие метры вокруг звук удара. Питер вздрагивает и морщится, но никуда не спешит. Слишком он Питер сейчас. Слишком ботаник Паркер, а не супергерой в обтягивающих, не стесняющих движений трико. Ботаник Паркер, который едва-едва сорвётся в истерику. Едва-едва, но прежде соберёт всё-таки этот свой «пазл». Притащит всё в одно место, а уже после — по ситуации. После поглядит, что с собой сможет сделать. Ноги, смахивающее на обрубок, выкрашенное в красный тулово, руки… Голову в свои берёт осторожно и приставляет к тому месту, где растёт шея. От шеи Уэйда остался опалённый чёрный не сруб даже, а закопчённый спил. Пахнет тоже так себе. Палёным мясом. Питер ощущает, как неловко дёрнулась левая кисть, и спешит опуститься на пол рядом со своей собирашкой. Не хочет смотреть, что именно прирастёт, а что — нет. Не хочет слышать и знать, как именно оно произойдёт, но утащить Уилсона ему попросту не в чем, а убить кого-нибудь его выскользнувшей рукой тоже очень такое себе. В духе чёрного юмора. Чувства, которое, оглушённое взрывом, умерло в Паркере полчаса назад. Усаживается удобнее, снова задирает проклятущую маску, что мешает ему так и так, и невольно по новой прокручивает всё в голове. Всё, от «Ты только посмотри, под какими звёздами тебе сегодня предстоит сосать, конфеточка!» и до довольно подлой растяжки, которую не засекло даже его паучье чутьё. И с этим, пожалуй, тоже что-то стоит сделать. Например, блять, не расслабляться где попало и не встречаться в уже засвеченных местах. Подумаешь, казалось бы, пожрали здесь пару раз! Подумаешь — ерунда какая — каких-то полчаса. Опускает взгляд и встречается с другим, внимательным и страшным, потому что у Уилсона мало того что щёку припалило, так и левая глазница просто заварилась. Веко прижарилось к роговице, а сверху ещё и линза маски до кучи. Класс. Сам Питер бы точно сдох на месте. Сам Питер остро жалеет, что выбрался из своей комнаты, а не остался делать домашку и мечтать о длинных смуглых ногах Мэри Джейн, а не вот это вот всё. Не вот это вот всё, лежащее перед ним грудой мяса. Выдыхает, откидывается назад, опёршись на выпрямленные руки, и задирает голову. Да, звёзды действительно сегодня отпадно видно. — Кисонька, ты не мяукаешь, потому что обиделась на меня? — поджав чудом уцелевшие губы, мнительно спрашивает у него так и не приклеившаяся назад к туловищу голова. — Кисоньке стоит отложить свои обидки до лучших времён. — Почему это? — отвечает наконец, но выходит настолько пофигистично, что Уилсон обиженно пыхтит. — Потому что иначе нам придётся просить паучиной помощи для того, чтобы отшлёпать тебя своим членом по губам! Это пахнет чем-то нездоровым, тебе не кажется?.. Эй, Пит? Ты вообще меня слышишь? Выглядишь не очень, ха-ха. — Ха-ха… — повторяет эхом и, сглотнув противную, имеющую железистый привкус слюну, всё-таки опускает голову. — Ха-ха, блять. Оборжёшься. — Ты что, только что выругался? Серьёзно, по губам получить хочешь? Ну-ка возьми мою руку… — Да хватит уже! — не выдержав, обрывает, да ещё и крикнув так, что если бы высотка была жилой, то услышали бы жители верхних этажей. — Хватит шуток с расчленёнкой! — Почему? — Удивление в голосе Уэйда кажется весьма искренним. И это самое страшное. — Тебя что, это не заводит? — Не заводит! Не привлекает! Не штырит! Понятно тебе?! Ради Бога, прекрати делать вид, что всё нормально! — Но почему?! — голова всё недоумевает и, несмотря на то что не может развести руками, очень живо шевелит бровями — или что там от них осталось под ошмётками маски? — Тебя же не оцарапало, тыковка? Нет? Потому что если да, то я буду вынужден подарить тебе яйчишки того славного парня, который оставил для нас такой милый сюрприз. — Не оцарапало. — Питеру меньше всего хочется бурчать, но выходит само собой. Его страшно злит вся эта безответственность Уэйда по отношению к собственному телу. Оторвало ногу? «Окей». Разорвали надвое? «Ну, бывает, не хочешь кофеёчку, Питти?» И да, Питер не хочет «кофеёчку» или какао с миленькими зефирками. Питер хочет закончить школу без седины на висках. Потому что Питер не привык к вот таким вот выкрутасам, и ему банально страшно порой. Страшно, что исцеляющий фактор Уэйда не сработает или сработает как-то не так и вместо новой руки отрастит ему щупальце. Питер хочет смотреть на звёзды, почти как сейчас, с головой своего парня на коленях. И его бы всё устраивало, будь эта самая голова прикреплена к телу, а эти вот лежащие чуть в сторонке руки пытались его облапать. — Тыковка? Паркер опускает подбородок, отзываясь на голос, и, убедившись, что голова его видит, легонько кивает, спрашивая, мол, чего тебе? — Нос чешется. Будь милашкой, а?.. Паркер опускает подбородок, задирает маску повыше, выполняет просьбу, а после, поддавшись какому-то внутреннему порыву, берёт эту самую, ни черта не лёгкую, как оказалось на поверку, голову в руки и, развернув лицом к себе, прижимает щекой к груди. И это и мило, и одновременно мерзко до ужаса. Это и мило, и стрёмно до жути. Это отдаёт нездоровой некрофилией и ещё чем-то там. Отдавало бы, будь Уэйд мёртвым, но он же живой, верно? Он же живой… Такой же живой, как и полтора часа назад, когда предлагал ночью забраться в парк с карусельками, вырубить охранника, объездить пару единорогов и, может быть, перепихнуться верхом на одном из них. Такой же живой, когда перечислял свою любимую жратву и спрашивал, в какой именно пицце хочет усраться его милая тыковка. Такой же живой, когда вопил из-за крошечной, едва заметной даже для паучьего взгляда дырке на своей перчатке и причитал, что его личная маленькая фабрика на ближнем востоке ещё не успела прислать ему новую партию костюмов. Дышать становится тяжело. Ворот костюмной водолазки на горло давит. Пит понимает, что вот оно. Отпускает. Понимает, что сейчас всхлипнет, а то и ещё хуже. Питеру, мать его, шестнадцать. Питер ещё не закончил школу, и задушевные (нет) разговоры с тётушкой Мэй о половом созревании его явно к этому не готовили. Питер должен сейчас страдать в своей комнате по Мэри Джейн или Лиз на крайняк. — Эм… котичка? Питер спешно всхлипывает и, перехватив голову правой рукой, тыльной стороной левой спешно отирает глаза. Поверх маски отирает, идиот. — Мне сейчас тоже безумно трогательно, но, если ты положишь меня назад, этот кусок кости, набитый холодцом, прирастёт к шее куда быстрее. — Ох, — выдыхает и спешно возвращает голову на место. — Прости. — Да нет, ничего. — Уилсон, кажется, по жизни настроен очень и очень философски — иначе откуда столько буддийского спокойствия? Если спросить, тот наверняка ответит про дрочку во время завтрака, обеда, ужина и частых перекусов, но всерьёз уж точно не сознается. — Мне просто хочется получить назад своё тело. — А потом? — А потом найти мудилу, который решил, что может вот так запросто насрать мне и в душу, и в карманы. Тут Питер должен сказать, что он категорически против убийств, и с каким бы «мудилой» не пришлось иметь дело, его нужно сдать полиции. Питер малодушно молчит и надеется, что толкнёт позже свою излюбленную, приевшуюся уже речь. Питер верит, что отойдёт ещё немного и снова станет правильным, не приемлющим смерти Питером. — А после — карусельки, конечно же! Ты когда-нибудь катался на огромном красном жеребце? Паркер отвечает, что нет, несмотря на то что чует весьма явный подвох. Это же Уэйд, в конце концов. У него всё о хуях и сексе. Или не всё, но процентов девяносто восемь точно. Это же Уэйд, в районе шеи которого раздаётся чёткий, похожий на скрип костяшек щелчок. Шейные позвонки регенерировали и, сросшись с черепом, встали на место. Питер осторожно выдыхает через нос и надеется, что приложил ноги достаточно близко. Питер надеется, что ему удастся выпросить карусельки до кровавой бойни.