до дна

Цзян Чэн понимает, что это Пристань Лотоса. Она вся цветущая — щемящее в груди от ностальгии по дому, — и зелень пухом покрывает все дома и улицы. Голоса звонкие, но почему-то похожи на вату. Он не узнаёт их — хватка душащая от понимания, что всё тут знакомое, и голоса тоже, но из памяти ластиком стёрты, — и внутри всё передавливает. Он бы хотел умереть дома, в свои семнадцать, когда пожар сожрал дома — мама в его зареве, и отец, тревожный и собранный, и всё — развал и деструкция. Лотосы зацветают. И так, наверное, пахнет дом. — А-Чэн. Он отводит взгляд от водной глади — дни в ней отражаются в обратном порядке, сотворяя беспорядок в голове, — и боль находит его. Находит и зубами — в рёбра. В ту мякоть, которую Цзян Чэн заковал в цепи и сталь — и оно талым почти из глаз. Как через маленькую лазейку в огромной стене. — Сестра. Яньли улыбается. Солнце золотит её волосы. Её глаза — сосредоточение тепла и заботы, и сочувствие мелкой крошкой запрятано глубоко внутри. О, боже, как же он скучает. Эта тоска протягивается милями и полями, убитыми и выжившими — и будет тянуться всю его жизнь, вытягивая по капле силы. Яньли говорит: — Ты похудел, А-Чэн. Говорит: — И перестал улыбаться. Говорит: — Ты всё ещё жив? И Цзян Чэн просыпается. /// Он привыкает к тому, что Пристань Лотоса меняется. Выстраивается заново — воды вокруг чисты и пролитой крови в ней не видно, — и понемногу расцветает. Цзян Чэн никогда не думал, что станет главой Ордена в таких условиях. Ему мечталось о хорошем времени. И Вэй Ин стоял бы рядом — блистательная улыбка, переполненная радостью напополам с гордостью, — и Яньли была бы позади, чтобы её ладони теплом касались его спины. Может, в будущем, он бы наладил дружеские отношения с Цзысюанем, и они бы сетовали на новых адептов. Но ничего из этого не случилось — ломаное, гребаное сослагательное наклонение душу травит только. — Глава Ордена, к вам Глава Ордена Цзинь, — заклинатель почтительно кланяется. Цзян Чэн, до этого задумчиво крутящий на пальце Цзыдянь, словно просыпается. Иногда он забывает, что всё закончилось. Не Аннигиляция Солнца, нет. Целая эпоха. — Передай ему, что я ожидаю его в главном зале. Ветер свистит неприкаянными птицами — мироздание замыкается в чужом-родном смехе, в неповторимом супе, в том, как деревья шелестом успокаивали, — и Цзян Чэн прикрывает глаза. Неумолимое время погребает под собой — и эту солёную воду он ещё не умеет нормально укрощать. /// Гуанъяо ему не нравится. Не то чтобы Цзян Чэну хоть кто-то нравился теперь. Он с детства был не слишком дружелюбен и уж точно не отличался любовью доверять людям. Его характер такой же тяжёлый, как и рука. А после всего потрясшего — переворот и разбитые колени у всех мечтаний, — и произошедшего хотелось безостановочно перегрызать кому-нибудь глотки. Поэтому, да. Гуанъяо ему не нравился. Но он заботится о Цзинь Лине, а уже за это Цзян Чэн благодарен. — Я оставлю А-Лина на несколько недель, — размеренно говорит Гуанъяо. Его улыбка прячется в уголках губ. — Он с вами приехал, глава Ордена? — Да. Для ребёнка это непростой опыт, однако он стойко перенёс путешествие. — Хорошо. Можете не волноваться, Цзинь Лин у меня в безопасности. Гуанъяо улыбается коротко и немного опасно — задранная голова змеи, шипение как помехи, незаметно почти, — и отвечает: — О, если бы это было не так, я бы вам его не оставил. /// Проходит ещё год. И ещё. Дети вырастают. Учатся слушать. Перенимают от взрослых истории о том, чего не застали. Цзян Чэн иногда смотрит на флейту — тусклость её звучания через годы всё еще достигает его ушей, хоть он и не может вспомнить, с каким лицом Вэй Ин играл на ней в последний раз, — и невообразимо сильно желает сломать её. Так сильно, что внутри фонит. Он ненавидит его. Он так сильно ненавидит его. (потому что устал чахнуть от тоски) (потому что Вэй Ин не вернётся) Может, надо просто перестать себе врать. Но каждый раз, когда Цзян Чэн слышит его имя — мятый скомканный страх с чернилами бравады над мёртвым, — гнев цепляется ему за шкирку и пожирает. Он отлавливает заклинателей, подавшихся на тёмный путь — «с чего бы мне сворачивать с широкой светлой дороги на эту твою тёмную тропинку?» — и методично вычищает мир от них. Потому что один такой уже разрушил весь мир. (весь его мир) (потому что настоящего старейшины нигде нет и некому хорошенько врезать и долго трясти за плечи, пытаясь узнать — а оно того стоило? оно того стоило, вэй ин?) /// И никто не может остановить Цзян Чэна. Потому что — некому. /// — А-Чэн. Ты счастлив? У сестры в волосы вплетены крошечные сиреневые цветы. Он не вглядывается в них — но в неё. В изгиб её губ. В то, как волосы — бесконечные дороги после дождя, — лежат на плечах. — Нет. — Я так и думала. Ты должен больше заботиться о себе. — Прости, я постараюсь. — Щицзе! Цзян Чэн! Он оборачивается. /// Больше всего он боится проснуться и понять, что не помнит их лиц. /// Когда Цзинь Лину исполняется шесть, он спрашивает о флейте, лежащей у дяди в спальне. — Я хочу поиграть на ней! Можно? Цзян Чэн делает глубокий вдох. У него нет ран от этих слов — и кошмары о Вэй Ине, затопленном огнём и кровью уже не снятся, — но какое-то глухое бешенство напополам с раздражением поднимается к горлу. — Нельзя, — он отворачивается. — Но почему, — Цзинь Лин надувается. — Она красивая и вся блестит, можно хоть в руках подержу, дядя? — Эта флейта, — на выдохе выплевывает Цзян Чэн, потому что в груди горячо и пусто, — принадлежит очень плохому человеку, ты понял меня? Таким, как он, нужно ломать ноги и выкидывать за пределы живой земли! — Как Старейшину Илин, — бормочет Цзинь Лин, но Цзян Чэн всё равно слышит его. — Все, кто пошёл тёмной дорогой, плохие люди? (нет) (он не был плохим человеком) (он был хорошим и верным братом мне, пока вселенная не наебнулась и не решила, что жизнь слишком хороша, пока он не сотворил зло, пока пока мы были молоды, а война — маяк границы жизни, — пряталась по углам вдалеке. пока моя сестра, наша сестра, не погибла из-за него, и он сам не погиб, оставив меня с руками, полными его пустых обещаний, что всё ещё блестят золотом) Цзян Чэн дёргает плечом и холодно обрубает: — Нет тех, кто не творит зло, пойдя по тёмной тропе. Цзинь Лин невнятно мычит. У него опущены плечи. — Дядя говорил мне, что и те, кто идут по пути света, совершают зло. Блять, Глава Ордена Ланьлинь Цзинь, а вы не умеете держать рот на замке. Скрипя зубами, Цзян Чэн отвечает: — Это так. — Тогда велика ли разница между светом и тьмой? — осторожно спрашивает Цзинь Лин и сам, кажется, пугается своего вопроса. Цзян Чэн не кричит, однако его голос громом по стенам разбегается. — Твои родители погибли от рук тёмного заклинателя! Как ты смеешь задавать такие вопросы? Неужели ты сам не понимаешь нужную грань! Цзинь Лин опускает голову — у него чуть подрагивают плечи, — и он быстрым шагом выходит из комнаты дяди. Цзян Чэн трет переносицу. Он всего лишь ребёнок. Ничего удивительного, что пока что разница не так чётко видна, он всё поймет, повзрослев. У него начинается головная боль. /// Это Цзинь Цзысюань. Его пальцы — мягкость всей заботы вселенной, — на плече Яньли, держащей их сына. Вэй Ин сидит на пороге дома и улыбается. Цзян Чэн хочет порубить его на мелкие кусочки и ранить до самого основания. (он не хочет прощания — и не хочет прощения, но просто вернуться домой где вэй ин дурачится, а он сам в приступе очередной головной боли закрывает лицо руками, но бесконечно любит этого придурка где яньли мирит их раз за разом и у неё самая светлая улыбка из всех, что цзян чэн когда-либо видел где его родители в редкие моменты счастья негромко обсуждают дела, и в груди всё тепло и ничего не ломается) — Ему скоро год, — голос Цзысюаня словно из-под воды доносится. — А характером точно в тебя пошёл, — фыркает Вэй Ин. Цзян Чэн не может вспомнить, его ли это настоящий голос. — Ты хоть иногда затыкаешься? — Неа. А потом Вэй Ин оборачивается, — и улыбка его — северные ветра и счастливые дороги до дома, — и всё его лицо меняется. Тень тоски ложится в уголки его губ штрихами, и он, изумленный и неживой, зовёт: — Цзян Чэн? /// И потом всё действительно забывается. Кроме гнева и обожжённой одиночеством обиды. /// — Дядя, ты никогда не рассказывал о Старейшине И Лин, — говорит Цзинь Лин. Собирает волосы в высокий хвост. — Ты никогда не спрашивал, — Цзян Чэн хмурится. — Мы будем вести разговоры о нём или всё-таки ты начнёшь нормально собираться на Ночную Охоту? Цзинь Лин оборачивается. Хмурится. Не замечает и не знает, что совсем непохоже на мать или на отца, но на дядю. — Флейта у тебя в комнате… — Ты меня, видимо, не понял, — опасно понизив голос, говорит Цзян Чэн. — Или отправишься со сломанными ногами? В ответ расстилается молчание. — Ты бы убил его? — спрашивает Цзинь Лин негромко. — Если бы он действительно переродился. Цзян Чэн отвечает без запинки: — Да. А после добавляет: — Ты достаточно знаешь об этом человеке. Мне добавить нечего. (кроме того, что он был мне ближе всех) — Знаю, — тихо подтверждает Цзинь Лин. А потом трясёт головой. — Неважно. Дядя пригласил меня к себе через месяц, я хочу отправиться. Ты не против? — Ты принадлежишь Ордену Ланьлинь Цзинь, — Цзян Чэн крутит Цзыдянь на пальце, — как я могу тебе запретить? Цзинь Лин вздыхает и поправляет меч. Он не знает, почему два его дяди не дружат — а со стороны Цзян Чэна так и вообще прохладное нежелание взаимодействовать, — однако каждого из них он любит по-своему. — Готов? Отлично, тогда выдвигаемся. /// Цзян Чэн смотрит на незнакомца несколько часов спустя, и всё переворачивается. Он вспоминает, как выглядел Вэй Ин.