Дорогу осилит идущий

Пыль клубится в воздухе, скрипит на зубах, забивается в швы одежды. Пейзаж кругом нерадостный — холмы до самого горизонта, на котором встают горы. Цвета — серый, коричневый, тускло-зеленый. И холодно, всегда холодно, даже когда сквозь густые тучи проглядывает солнце. Дорога лениво петляет между холмов, единственная фигура на ней — мальчишка в сером от пыли плаще со слишком большим и грозным для него гуань дао. Оружие тяжелое, но на него хотя бы можно опереться. У мальчишки давно свело живот — последний раз он ел позавчера, ноги подгибаются от усталости, но он упрямо идет вперед. Что ждет его там, он не знает, но ему все равно. Дорога куда-нибудь да приведет, а нет… Пожалуй, что и неважно. Деревенька появляется неожиданно. Хижины лепятся к склону холма так густо, что кажется, между ними нет свободного места. Над крышами вьется дымок, снуют туда-сюда плохо различимые фигурки. Мальчишка неуверенно застывает. С некоторых пор он испытывает недоверие к людям, но в животе глухо урчит, болезненно тянет, он устал, замерз и, кажется, больше не вынесет этого свалившегося на него одиночества. Он не знает. Он колеблется. Память выхватывает обрывки — испуганные глаза младшего, тяжелый кашель, заставляющий того сползти на землю, злое лицо, сжимающиеся на горле стальные пальцы, пугающее и одновременно захватывающее ощущение полета, удар и тьма. Когда она отступает, он узнает, что больше в этом мире у него не осталось никого. Так чего бояться? Мальчишка еще крепче стискивает древко гуань дао, кивает сам себе и идет вперед. Ветер доносит запах человеческого жилья, тепла, еды. С каждым шагом он становится все сильнее, от него кружится голова и хочется сорваться на бег. Пожалуйста, пусть найдется кто-нибудь, кто обнимет его, прижмет к себе, промоет ссадины, нальет теплой похлебки… Хоть кто-нибудь. Но никого нет, и он помнит об этом слишком хорошо. Гуань дао он прячет в траве у приметного камня в стороне от дороги. Его замечают сразу же. Бурая собачонка бросается к нему, но не нападает, только обтявкивает и вертится у ног. Мужчина с большой вязанкой хвороста за плечами окликает ее, окидывает мальчишку хмурым взглядом. — Чего тебе? — Господин… — Мальчишка тяжело сглатывает. Слова застревают в горле, но он заставляет себя их произнести. — Не найдется ли у вас… хлеба? Мужчина молчит, оценивающе смотрит на него, и он уже мысленно готовится к отказу. Он не уверен, что сможет заговорить с кем-то еще. — Ты издалека? Он кивает. — А родители что? — Они… Все умерли. Слово дается тяжело, память выдергивает из темных глубин смутные образы: тьма, пронизывающий холод, леденящее чувство неизбежности. Они с младшим уходили из деревни — из того, что от нее осталось — ночью, и на небе не было луны или звезд. Туч, впрочем, тоже, все затягивала густая пелена мрака. Тогда он поклялся себе, что сделает все возможное, чтобы уберечь младшего, и вот чем кончилось. Мужчина качает головой, снимает с плеча вязанку, протягивает ему. — Пошли. Зовут-то тебя как? Мгновение он молчит. Пальцы смыкаются на веревке — ох, какая тяжелая, но он закидывает хворост за спину, и становится чуточку легче. Внутри. — Шэнь Вэй. — Я Ю Шэнг. — Рад служить, чем могу, Лао Шэнг, — кланяется, как когда-то учила мама, Вэй. Они пересекают деревню — да и что там есть, каких-то два десятки хижин. Их сопровождают любопытные взгляды, он чувствует их всей кожей, но старательно делает вид, что ничего не замечает. Дом Ю Шэнга один из последних. Перед ним хлопочет усталая женщина в потрепанном цю. Едва они появляются, она оборачивается, встревоженно и немного удивленно сводит брови. Собачонка бросается к ней со всех лап, норовит лизнуть руки. Вэй неуверенно замирает на месте, стискивая веревку. — Вот, А Инг, гостя привел, — сообщает Ю Шэнг, и на лице женщины появляется улыбка — дрожащий огонек, озаряющий темную ночь. От нее все внутри обдает жаром — Шэнь Вэй думал, что забыл, как улыбалась мама, но нет, память коварна, и перед глазами возникает другое лицо с такой же улыбкой. Он прикусывает губу, до побелевших суставов стискивает пальцы. Нужно помнить: это все ненадолго. — Как тебя зовут, малыш? — Ш… Шэнь Вэй. — Красивое имя. Ты ведь голоден, малыш? Больше она не спрашивает ни о чем, и Вэй за это очень благодарен. Миска с горячей похлебкой приятно согревает руки, а свежий мягкий хлеб пахнет так, что кружится голова, а резь в животе подступает с новой силой. Он с трудом заставляет себя не наброситься на еду, есть медленно, а доев, отставляет миску и кланяется. Все это время Инг смотрит на него со странным, болезненным выражением. — Скоро ночь. Оставайся, места хватит, — просто говорит она. Ю Шэнг согласно кивает. За это он тоже благодарен. Ночь — самое трудное время. Не потому, что темно, не потому, что воздух оседает на коже и одежде стылой влагой, вырывается изо рта паром, и никак не получается сладить с бьющей тело дрожью, и совсем не потому, что повсюду таится опасность. Нет, ночью приходят голоса, которые он хотел бы не слышать, обостряются воспоминания, которые он хотел бы забыть, и сжимает когтистые лапы вина. Возможно, сегодня, рядом с этими добрыми людьми, не прогнавшими бродягу, поделившимися с ним едой и кровом, будет полегче. Его устраивают у очага. Там достаточно тепло, но он все равно привычно сворачивается в плотный клубок. Сон накрывает усталый разум почти мгновенно, стоит только прикрыть глаза. Сегодня ему впервые не снится пустой утес. Просыпается Вэй среди ночи. В очаге едва тлеют угли, к животу прижался теплый мохнатый бок. Темно, а потому еще отчетливее слышен шепот. — Давай скажем, чтобы он остался. У него же никого нет, да? Женский голос чуть подрагивает, в нем чувствуются умоляющие нотки. Вэй не хочет подслушивать, но снова уснуть не получается, а дать понять, что не спит, он сразу не догадывается, а потом становится поздно. Мужчина отвечает очень мягко: — Я понимаю, ты тоскуешь. Я тоже… — Не понимаешь. — Инг обрывает мужа. — Я всегда буду помнить, мне всегда будет его не хватать. Тут ничего не поделать. Но я больше не могу… только помнить. А малыш… Ты же видел, у него тоже беда, а мы можем помочь. Хоть кому-то. Два удара тишины, и ответ: — Конечно. Вэй изо всех сил прикусывает нижнюю губу и вжимается лицом в теплый собачий бок, от которого пахнет дымом, пылью и домом. Никто не замечает, как вздрагивают его плечи. * * * В деревеньке, как и везде, тяжело. Сказываются последствия катастрофы: холод, дожди, плохие урожаи. Честно говоря, рис и овощи почти не родятся, а травы так мало, что скотина падает от недоедания. Но кое-как протянуть удается. Как и везде. Вэю кажется, что голода и холода нет. Он до невозможности счастлив, что его приняли, что рядом есть люди, и от их теплого присутствия тьма внутри дрожит, слабеет и забивается в дальний угол. Даже регулярные нападки местных мальчишек совсем не задевают — обычно ему удается отбиться. А больше всего он рад, что его не расспрашивают, кто он. Он надеется, что способности никогда не проснутся. * * * Дни следуют за днями, складываются в недели, месяцы. Раны понемногу затягиваются, воспоминания уходят в прошлое, но забыть о них не получается — остались шрамы. Можно только затолкать поглубже и не обращать внимания. В конце концов, все же хорошо. * * * Лай-фу беззаботно мчится по склону холма, Вэй бежит следом, пытаясь догнать расшалившегося пса. Кажется, они забрались чересчур далеко от дома, но это так весело, так здорово — просто бежать, ни о чем не думая. Пару раз Вэй спотыкается о камни, один — падает, попав ногой в неглубокую ямку. В стылом воздухе далеко разносится собачий лай. Ему нравится играть с Лай-фу — куда больше, чем с местными мальчишками, которые все как на подбор относятся к нему с враждебным недоверием. Он решительно не вписывается в их компанию и после пары неудачных попыток больше на это не претендует. Впрочем, Вэй не видит в этом особой беды. Что пора домой, он понимает, только когда солнце задевает верхушки холмов на горизонте и пускает по ним рыжие блики. Он свистом подзывает пса, дышит на озябшие руки. Набежавший ветерок заставляет почувствовать, как по спине разбегается легкая волна мурашек. Нужно поворачивать. Пожалуй, они слишком заигрались, потому что тени вытягиваются, а пламя заката почти гаснет, когда места наконец становятся знакомыми, а вокруг появляются признаки присутствия людей. Перескочить высохший ручей, перебраться через вон тот пологий холм — и будет видна деревня. Вэй уже на середине подъема, когда налетевший порыв ветра заставляет застыть на месте. Пахнет дымом. Сильно пахнет, куда сильнее обычного. Так не пахло, когда недавно с бурями пришел большой холод и все разжигали очаги или когда решили сжечь траву, чтобы получить больше доброй земли для посевов. Внутри что-то обрывается, дурное предчувствие накатывает обезумевшей волной. Позабыв обо всем, то и дело оступаясь и падая, ссаживая ладони, он бросается вперед. Темная неровная кромка наконец уходит под ноги, и взгляду открывается скрытая прежде картина. По всем законам природы в сумерках не должно быть так хорошо видно, что происходит там, внизу. Но сумерки бессильны перед всепожирающей силой пламени. Огонь жадно лижет то, что еще утром было скромными хижинами, в его неверном свете видно, как по узкой улице мечутся темные фигурки, вместе с дымом и ветром доносятся затихающие крики. Вэю кажется, что он опять падает с того тысячи раз проклятого утеса. Он почти не понимает, что бежит, торопясь успеть и зная, что не успел. Мир в очередной раз рушится на глазах. Мчаться, не смотря под ноги, вниз по изрезанному ямами и усыпанному булыжниками склону — не лучшая идея. Он пару раз падает, но почти сразу поднимается, не обращая внимания на ободранные в кровь руки и колени, но уже в самом низу нога предательски подворачивается. Тело окончательно перестает подчиняться, его тащит вперед, пока движение не останавливает удар, от которого из глаз сыплются искры и кажется, что голова расколется пополам, а в следующий миг все вокруг накрывает милосердная тьма. Когда Вэй открывает глаза, вокруг темно. Лица касается что-то мокрое и теплое, и до него очень нескоро доходит, что это язык Лай-фу. Он неловко отмахивается от собаки, с трудом заставляет себя сесть. Волосы над виском слиплись от крови, но это не страшно. Страшно другое — окружающая его ночь темна, ее не прорезает ни единый огонек, только тускло светит обгрызенная луна и щедрая россыпь звезд, да пахнет кислым. Лай-фу определенно неуютно, он поскуливает, то бросается вперед, то возвращается, пытается снова лизнуть лицо. Сцепив зубы, Вэй заставляет себя встать сперва на четвереньки, затем на ноги. Он уже знает, что его ждет, он уже видел такое и больше всего хотел бы забыть. На то, чтобы одолеть оставшееся расстояние, у него уходит до невозможности много времени, но ему даже не приходит в голову мысль, что те, кто напал на деревню, могут быть рядом. Единственное, что его занимает и поддерживает — робкая надежда. Возможно, кто-то уцелел. Может быть даже, уцелели они. Чжэй Инг Вэй находит во дворе дома. От того остались дымящиеся развалины, но тело почти не пострадало. От огня, понятное дело. Задранные юбки и перерезанное горло говорят сами за себя. Он опускается рядом на изгаженную землю, трясет за плечо, словно мертвецы способны слышать и отвечать, но тело под его пальцами холодно. Тьма внутри клубится, застилая собой все, ему приходится до крови прокусить губу, чтобы не взвыть в голос, а вот со слезами ничего не поделать. Их не удержать, как ни старайся. И ничего не поделать с чем-то мощным, что рвется наружу ядовито-обжигающими ростками. Рассвет застает его там же. Он лежит, скорчившись на земле, обнимая за шею прижавшегося к нему Лай-фу. В первых лучах солнца видно, что выступающий из земли валун рядом с руинами хижины оплавился, и это явно не результат пожара. Обычного пожара, который способны устроить обычные люди. Вэй заставляет себя подняться, обходит всю деревню, но не находит никого выжившего. Впрочем, тел немного. Нет тут и Ю Шэнга — никто не станет разбрасываться дармовой рабочей силой, особенно теперь. Это даже хуже, чем умереть. В голове пусто, словно из нее вымели все лишнее. Вэй плотнее заворачивается в отсыревший плащ, но тот мало чем способен помочь от пробравшего до костей холода. Камень неподалеку от дороги, где остался гуань дао, он находит без труда. Грозное оружие как будто радо ему, оно зовет его, требуя взять в руки и обрушить на врага. Прежде такого не было. Вэй осторожно касается древка, отдергивает руку, точно обжегшись, пробует снова. Теперь его пальцы смыкаются, но он все еще выглядит неуверенным. Тогда он садится на землю, положив гуань дао на колени, протягивает руку перед собой ладонью вверх, хмурит брови. Над ладонью возникает маленький, пронизанный искрами синий вихрь. Пару мгновений Вэй сосредоточенно смотрит на него, а затем сжимает пальцы. Эта война должна кончиться. Пусть от него мало что зависит, он приложит все усилия, чтобы мир стал чуточку ближе. * * * Наткнуться на вооруженный отряд просто, даже когда не ищешь его специально. Если же цель стать одним из них, судьба сама направит в нужную сторону. Главное — уцелеть после этой встречи. Шэнь Вэй пару дней идет в сторону гор. Он не знает, к кому хотел бы присоединиться: людям или сородичам-глубинникам. Он даже не задается этим вопросом — ему абсолютно все равно. Чужую кровь с равной готовностью проливают и те, и те. Вот и ложится под ноги пыльная дорога, будто кто-то невидимый мотает нить судьбы. Единственная его компания сейчас — Лай-фу. Возможно, это немного, но пес не дает чувствовать себя потерявшимся среди холмов, становящихся все выше, а это так легко, когда не к кому тянуться сердцем и желать вернуться во что бы то ни стало. Есть и причина для беспокойства. Вэй не знает, что у него за дар, а так быть не должно. Способности либо есть, либо они еще не проснулись. У него же сила определенно присутствует, она сворачивается вихрями над раскрытой ладонью, стоит того пожелать, расцветает паутиной разрядов, но понять, в чем ее суть, не выходит. Вэй пробует приложить силу ко всему, что видит, но все попытки бесплодны, и это тревожит. Он утешает себя тем, что еще успеет во всем разобраться. Может, ему досталось что-то совершенно бесполезное. За этими мыслями он даже не замечает, как из-за камней у края дороги выныривают трое. В себя его приводит заливистый лай Лай-фу. Вэй застывает на месте. Мужчины вооружены острыми даже на вид мечами и кажутся очень и очень опасными. Он сильнее сжимает гуань дао, другой рукой удерживает пса, когда один отделяется, не спеша приближается к нему. На его лице хищная ухмылка. — Парень, а эта штука тебе не великовата? — тянет тот, положив ладонь на рукоять меча. — Ты бы поосторожнее, не ровен час порежешься. Вэй с трудом заставляет голос звучать ровно. Он знает, что в случае неудачи у него нет шансов. — Спасибо за заботу, мой господин. Господин, наверно, хорошо разбирается в оружии. — Да уж получше твоего, щенок, — ухмыляется тот, и двое других отвечают смехом. Лай-фу вздергивает верхнюю губу, обнажая клыки, но Вэй держит крепко. — Я… я рад встретить мудрого и достойного господина. Возможно, — он торопливо вдыхает, решаясь, — возможно, он будет так добр, что согласится научить меня своим знаниям. Новый взрыв смеха заставляет сердце сжаться, но единственное, что сейчас остается, — смотреть и ждать. — Мне ученики ни к чему, а вот твоя игрушка очень даже пригодится. Ее я возьму. Вэй скорее инстинктивно чувствует, чем замечает, как мужчина плавным быстрым движением выхватывает меч, и отшатывается. Пальцы разжимаются, выпуская Лай-фу, другая рука, та, что держит гуань дао, подается вперед и вверх. Он не уверен, что делает это сам — его будто ведет кто-то невидимый, подсказывая, как будет лучше, и направляя. Он почти не умеет драться и совершенно точно не умеет драться таким оружием, но всякий раз каким-то чудом удается увернуться от удара. Двое других так и стоят, не вмешиваясь и только наблюдая. Лай-фу вертится под ногами, яростно лает. Вэй боится, что пес пострадает, но не может заставить его уйти: отгонять некогда, а приказов тот не слушается. Наверно, для него это просто игра. В какой-то момент мужчина пинком отшвыривает слишком настырную псину, та с визгом отлетает в сторону, Шэнь Вэй вздрагивает, и это решает все. То слабое подобие контроля, что он обрел, рушится, меч плашмя ударяет по древку, выворачивая чересчур тяжелое оружие из рук. Вэй, не удержавшись, падает на колени и так и остается стоять. Пот стекает по лицу, струится по спине, и кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Но самое ужасное — он не слышит Лай-фу. Мужчина присаживается перед ним на пятки. — Можешь радоваться, что цел. — Кончай уже там, — нетерпеливо доносится из-за его спины. Он тянет руку к гуань дао, и Вэй не может сдержаться. Между пальцев проскакивают синие искры, и чужая рука повисает, так и не дотронувшись до отполированного дерева. — А ну еще раз, — командует мужчина. Вэй непонимающе смотрит на него — почему Лай-фу молчит, не лает, не тыкается мокрым носом в локоть? — и тот взглядом указывает на сжатый кулак. — Повтори. Кажется, это было ошибкой. Вэй обреченно поднимает руку, но ничего сделать не успевает. Запястье сжимают стальные тиски, рывком разворачивают ладонью вверх, так что до самого локтя прокалывает резкая боль. — Давай! В синем тумане проскакивают искры, в самом центре сворачивается небольшой смерч. Он темнее и как будто светится изнутри. Руку выпускают так же неожиданно, как и схватили. — Вставай. — Вэй озадаченно смотрит и вместо ответа видит, как кисти мужчины охватывает слабое золотистое свечение. — Железку свою не забудь, с нами пойдешь. Ты же хотел. Вэй ошалело кивает, пытается подняться. Получается не сразу, но в итоге он оказывается на ногах. Лай-фу по-прежнему молчит, не приближается, это странно, так странно, совсем не в его характере. Он растерянно оглядывается, а в следующий миг только сильнее стискивает древко и плотно сжимает губы. Еще одна зарубка, которую уже не забыть. Даже человеку бывает достаточно удара о камень, что уж говорить о собаке. * * * Это сложно назвать лагерем. В отряде всего полтора десятка человек, и самое подходящее для него слово — шайка. Несколько шатров раскинулись в тени холма, между ними слабо дымит костер. Все собравшиеся здесь — дисинцы. Вэй вертит головой, едва успевая за своим хозяином. Тот велел называть себя именно так. Ну или, на худой конец, господином, хотя на самом деле его зовут Ди Реншу. Но имя произносить нельзя категорически. Шэнь Вэю выделяют место, перечисляют обязанности. Их так много, что невольно закрадывается сомнение — как он успеет еще чему-нибудь научиться. Но он только согласно кивает, запоминая. Под конец хозяин, подумав, бросает ему какую-то тряпку, которая при тщательном изучении оказывается старым вытертым одеялом. Вэй прижимает его к себе и склоняется в поклоне. Оказаться здесь — уж точно не предел мечтаний, но всяко лучше, чем быть одному. Одиночки, особенно те, кто ничего не умеет, выживают редко. Дни на стоянке текут однообразно. Члены «отряда» не стремятся к большим схваткам или победам, а занимаются именно тем, в чем их и можно заподозрить с первого взгляда, — разбоем. Налететь, схватить, убить, кто под руку подвернется, исчезнуть — это их основная и фактически единственная тактика. Впрочем, разбоем сейчас занимаются все. Война тянется уже не первый год, и у противных сторон становится все меньше и меньше сил на что-то большее. Вэй таскает воду, готовит, чистит оружие и смотрит, как окружающие уходят и возвращаются, не обязательно в том же составе, в каком отправились на очередную вылазку. И все же у него есть возможность учиться. Физический труд укрепляет мышцы, никто не мешает наблюдать за чужими тренировками, а порой, хоть это и случается довольно редко, хозяин снисходит до того, чтобы преподать приблудному мальчишке урок-другой. Для этого он даже выдает ему плохонький меч, а на гуань дао никто и не думает покушаться. Странно, но задумываться об этой странности нет никакого желания. Понемногу руки привыкают держать оружие, а тело двигаться нужным образом даже сквозь постоянную боль в перетруженных мышцах. * * * Осень приходит с бурями и дождями. Порой воды так много, что она заполняет пространство между холмами, и те превращаются в острова. К утру грязь под ногами сковывает мороз, потом она оттаивает, но холода потихоньку берут свое. Пару раз выпадает снег. * * * — Хорошенько заточи свою железяку, щенок. Ди Реншу останавливает Вэя, когда тот тащит к костру полное ведро воды. Ноги скользят на мокрой глине, а потому приходится быть особенно осторожным, чтобы не упасть. Такой исход оказался бы полной катастрофой, ведь пришлось бы опять идти к источнику, а это слишком далеко. Сказанное становится неожиданностью, и Вэй молча смотрит на дисинца, ожидая пояснений. — Завтра мы славно повеселимся с этими чертовыми людишками, так что не проспи, — бросает тот и уходит, даже не глядя на побледневшее лицо мальчишки. Вэй стоит, стискивая ручку кожаного ведра. Сердце колотится неровными быстрыми толчками, подрагивают пальцы. В лагере давно говорили о большом наступлении, но он не ждал, совсем не ждал, что оно случится так скоро. Всего лишь завтра… Сейчас он далеко не так уверен, что справится с собой. А еще это совсем не та сторона, на которой он хотел бы оказаться… Грубый толчок заставляет накативший было страх боязливо сжаться в дальнем углу. — Эй, уснул, что ли? Вэй качает головой и бросается к костру. Ночь опускается на лагерь толстым одеялом. Тихо, в воздухе кружатся редкие снежинки. Все спят перед утренней бойней, кроме дежурных, и только ему никак не удается уснуть. Вэй сидит на промерзшей земле, подложив для тепла одеяло, на его коленях — гуань дао. Лезвие острое, как бритва, им легко можно рассечь волос. Вэй задумчиво поглаживает рукоять кончиками пальцев, смотрит на небо, на едва вырисовывающийся край холма и ничего не видит. Перед глазами встают образы тех, кто никогда больше не вернется. Вероятность, что завтра он сам отправится в те же темные глубины, слишком велика, и решимость идти до конца трещит по швам. Но иного пути нет. Кто-то должен попытаться прекратить войну, отбирающую чужие жизни. Вэй осознает, что ему это вряд ли удастся, но почему не попробовать. Он еще раз проводит рукой по и так идеально острой кромке. Под пальцами вспыхивает и гаснет сияние, пробегает тепло — как невесомое дуновение летнего ветерка. Когда наконец удается понять, в чем суть его дара, он изрядно удивляется. Оказывается, его способность — обучение. Звучит это, возможно, не так внушительно, как управление огнем или умение разверзать землю мановением руки, но на самом деле все куда интереснее. И пугающе. Он легко может имитировать любой дар, какой видел в лагере, все, что необходимо, — просто посмотреть, как кто-то использует свои способности, и повторить. Ограничений нет, вот только чем шире возможности, тем больше ответственность. Принять эту мысль не так-то просто. Заметить, когда чернильная тьма сменяется слабым сереньким светом, не получается. Просто разом берет и наступает утро, и все вокруг захватывает лихорадочная суета. Вэй движется в ней, как во сне. Он машинально выполняет все, что от него требуют, но разум принимать участие в работе рук и ног отказывается. Странно, что он не забывает голову или оружие, когда наступает пора выдвигаться. Идти по замерзшей грязи легко. Она не разъезжается под ногами, не обхватывает ступни цепкими щупальцами, из которых их приходится с силой выдергивать. Шэнь Вэй машинально отмечает густой слой инея на траве и камнях, поднимающийся вверх пар от каждого выдоха. В животе поселяется странное дергающее чувство, не замечать которое никак не удается. — Ждем здесь, — отрывисто бросает Ди Реншу. Все прячутся за огрызками скал. Вэй кладет гуань дао на землю, садится сам, нахохлившись и поплотнее завернувшись в плащ, но холод все равно пробирается сквозь слои одежды до самых костей. — Когда начнется, держись ко мне поближе, щенок. Хозяин смотрит поверх его головы, в серый морозный туман, но Вэй все равно кивает. Минуты ползут чудовищно медленно, во рту сухо, как в ручье в середине лета. Он подбирает небольшой камушек, кладет его в рот, перекатывает от щеки к щеке. Тишина обручем сдавливает голову. Солнце — вернее, едва видимое сквозь тучи тусклое пятно — успевает подняться над холмами на два пальца, когда появляются они. Вэй торопливо подбирает гуань дао, встает на колени, ожидая знака к нападению. Лицо Ди Реншу становится еще более хищным, а взгляд ожесточенней, чем обычно. Кажется, сам воздух пропитывается напряженностью и страхом. А потом он взмахивает рукой, и события начинают катиться вперед как снежный ком. Черные фигурки выскакивают со всех сторон, набрасываются на ничего не подозревавших пришельцев. Те достаточно опытны, чтобы моментально сориентироваться и выхватить оружие, но разница в доли секунды решает если не все, то многое. Крики, первые упавшие тела. Непослушными пальцами Шэнь Вэй стискивает гуань дао. Творящееся вокруг вызывает оторопь, все это чудовищно неправильно — люди или дисинцы, никто не должен уничтожать друг друга. Он слышит рычание «Меня держись!», уворачивается от внезапного удара слева, сам не зная как отбивает еще один справа. Пространство вокруг превращается в рычащее, кричащее, звенящее, плюющееся кровью месиво, управлять которым нереально. Единственное, что остается —изо всех сил стараться не дать поглотить себя. Лицо человека, выскочившего прямо на него, Вэй видит слишком отчетливо. Бледное, с начинающимся прямо под волосами, пересекающим бровь и спускающимся на щеку шрамом. По виду он довольно молод, немногим старше самого Вэя, но людской век несравнимо короче, а значит, успел прожить тот всего ничего. Кажется, для него самого столкновение становится полной неожиданностью. На пару мгновений он растерянно замирает, и Вэй надеется, что им удастся разойтись мирно. Он никак не может заставить себя нападать, а не только отбивать чужие удары. Но проходит секунда, другая, и лицо человека искажается яростью, рот раскрывается в крике, который теряется в общем шуме, рука с зажатым в ней оружием взмывает вверх. Ужас мешает здраво оценивать происходящее, тормозит движения, но Шэнь Вэй заставляет себя отодвинуть его в сторону. Он продирается сквозь него, как сквозь бушующую метель. Выпад, еще, развернуться, парировать. Он по-прежнему бесконечно далек от идеала во владении телом и оружием, но и противник не блещет особым мастерством. В таком поединке все решают скорость и удача, и они оказываются на его стороне. Гуань дао проходит широким полукругом, человек отшатывается, уходя из-под удара, нога цепляется за какой-то камень, тело ведет в сторону. Все происходит слишком быстро, и Вэй не успевает остановиться. Следующий удар, которым он собирался всего лишь выбить из чужих рук оружие, приходится в грудь. Лезвие входит в нее, как до этого на тренировках входило в старую колоду. Кажется, можно слышать, как с отвратительным звуком сталь рассекает плоть, мышцы, кости. Вэй оторопело замирает, пустой желудок сжимается, явно собираясь вывернуться наизнанку. Единственное, что приходит ему в голову — как можно скорее выдернуть гуань дао. Тяжело дыша, он отступает. Вокруг почему-то очень тихо, но обернуться и посмотреть Вэй не может. Его взгляд прикован к скорчившемуся на земле телу. Почему-то он точно знает, что человек мертв, и эту жизнь забрал он. Позади раздаются шаги, на плечо, заставляя вздрогнуть, ложится рука. Вэй отшатывается, рывком оборачивается и видит Ди Реншу. Его лицо испачкано кровью, еще больше ее на мече. Вэй делает еще шаг и кривится от боли в правом боку. Там чувствуется мокрое, липкое, холодное — и когда только это произошло? — Молодец, — тяжело роняет хозяин. Вэй удрученно кивает. Самому ему кажется, что он запятнал себя чем-то гадким, и отмыться уже не выйдет. * * * Далеко не все дисинцы хотят истребить людей и занять освободившиеся земли. Большинство тех, кто спокойно жил, никого не трогал и предпочел бы, чтобы так все и оставалось. А теперь они вынуждены сняться с насиженных мест, бросить все, что имели, и отправиться неизвестно куда неизвестно зачем. На хайсинских дорогах вечно полно беженцев. Люди, яшоу, глубинники — неважно. Им всем некуда податься, нечего есть, негде жить. Они ищут приюта и защиты и находят рядом с такими вооруженными отрядами. Если долго оставаться на месте, можно обрасти настоящим поселением со всеми вытекающими. * * * В мире, окутанном пылью после падения метеорита, с погодой вечно нелады. Зимы тянутся до бесконечности, метут снегами и вгрызаются ветрами. Лето короткое, дождливое и пролетает за один миг. И так из года в год. Уже никого не удивляют дети, не знающие тепла, не видевшие цветов, а теперь у них рождаются свои дети. * * * Шэнь Вэй привыкает к постоянной опасности, сражениям. В его жизни предостаточно коротких яростных стычек и длительных вылазок. Руки управляются с оружием все увереннее, движения становятся отточенными и четкими. Никто уже не посылает его за водой или разжечь костер — для того есть ребятня, женщины, а дело воина битва. Многие вокруг, особенно те, кто помоложе, недавно приставшие к отряду, разросшемуся до небольшой армии, мальчишки и девчонки, признают его мастерство. Опасаясь обращаться к бывалым рубакам, они долго косятся, а потом подходят и робко просят показать движение, поставить руку, помочь с тренировкой. Шэнь Вэй не отказывает. Он открывает для себя, что ему нравится учить других, увлекает сам процесс, а результат, когда человек, прежде способный порезаться обычным ножиком, начинает уверенно обращаться с мечом, доставляет истинное удовольствие. И все же… все же лучше бы он учил чему-нибудь другому, а не отнимать жизни. С этим у него особенно тяжело. Считать, скольких он отправил за край, Вэй давно бросил, но всякий раз он с трудом заставляет себя поднять взгляд, пересилить страх и нанести удар. Кажется, что каждая взятая жизнь повисает на нем камнем, который тянет и тянет куда-то вниз, где нет ничего, кроме бесконечной тьмы. Нередко мертвые являются ночами во снах, и он не знает, как перед ними оправдаться, потому что сделанному нет никаких оправданий. Но и выбора у него тоже нет. Как-то неожиданно оказывается, что за ним идут, легко и охотно, хоть он и не делает ничего такого, что не делали бы другие, и это заставляет ощутить ответственность за чужие судьбы. Предать доверившихся невозможно, и Шэнь Вэй готов на все ради этого доверия. На абсолютно все. Ну а перешагнуть через себя такая мелочь. Все чаще звучат разговоры, что хорошо бы война закончилась, что делить дисинцам, людям и яшоу, в принципе, нечего. Осторожные шепотки в темноте шатров крепнут и превращаются в разговоры у костров. Это все еще просто досужая болтовня, но очевидно недалек день, когда она перехлестнет через край и превратится в требование. Отряд уже не нападает на людей, только отбивается, когда атакуют их. — Шэнь Вэй, — Ди Реншу тоже переменился. Хозяин остался в прошлом вместе с нескладным мальчишкой, теперь он просто старший товарищ, восхищенный достижениями ученика, — у меня тревожные вести. В шатре, помимо них двоих, еще трое дисинцев, каждый держит в руках пиалу с травяным чаем. Теплая глина приятно греет руки, вверх поднимается легкий пахучий парок. Все присутствующие бывалые воины, ловкие, умелые и опытные. На них держится защита отряда и приставших к нему беженцев. Вэй чувствует себя рядом с ними неловко — сам он не сделал пока ничего важного, да и опыта у него маловато. — Не знаю, можно этому верить или нет, но беженцы, пришедшие вчера, говорят, что на северо-западе вырезают деревни. Не просто грабят, а убивают всех, кого найдут. Вэй вежливо склоняет голову в знак того, что внимательно слушает. — Даже жестокость бывает чрезмерной. Такое соседство не сулит ничего хорошего — однажды они могут нацелиться на нас, а тут слишком много женщин, детей, стариков. Мы стали чересчур неповоротливы и не сможем защитить всех. Сердце невольно сбивается с ритма, Вэй встревоженно хмурится. Это очень и очень плохо. Если кто-то обезумел настолько, что уничтожает всех, кого видит, они, и правда, в большой опасности. — Простите мне мою неопытность, — начинает он и ненадолго замолкает, получше подбирая слова, — но мне никак не понять, в чем заключена цель всех нападений, если они есть. — Никто не знает. — Сюй Джианю тяжело вздыхает. Пиала чуть подрагивает в его руке — недавно он был ранен. Вэй многому научился у него во владении мечом. — В этом-то и проблема. Об этих людях неизвестно ничего: кто они, зачем делают то, что делают. Нельзя оставлять за спиной такую угрозу. — Шэнь Вэй, — Ди Реншу задумчиво проводит рукой по волосам, как если бы не был до конца уверен в том, что скажет дальше, — нужно понять, что из рассказов беженцев правда. Если на северо-западе действительно собираются значительные силы, мы должны быть готовы к встрече с ними. Нужен отряд, который проберется в те места и выведает все возможное. Но там очень и очень неспокойно. Здесь нет и не может быть другого ответа: — Я сделаю все, что в моих силах. —Вэй смотрит прямо на Ди Реншу, и тот слабо улыбается. — Я рад слышать это. С тобой отправятся еще семеро, их ты выберешь сам. Выбирать оказывается непросто — слишком многие рвутся в бой вместе с Шэнь Вэем, а он не хочет никем рисковать. Но деваться некуда, наконец, отряд готов и отправляется в путь. Местность вокруг расстилается неприветливая. Видно, что она плохо обжита и мало заселена, но следы присутствия человека попадаются. Самый жуткий из всех — уничтоженная деревня, на которую они натыкаются утром второго дня. Каждый в отряде успел навидаться всякого, но представшая картина все равно пробирает. Особенно — вот это тельце ребенка, и не понять, мальчика или девочки, полуобглоданное какой-то приблудившейся тварью. Цэнь Вен, единственная среди них девушка, едва успевает отбежать в сторону, и там ее выворачивает наизнанку. Остальные покрепче, но Вэй все равно чувствует, как подкатывает к горлу желудок, и его содержимое едва удается оставить там, где оно находится. Кем надо быть, чтобы творить такое? — Вот ведь… — враз осипшим голосом выдавливает и не заканчивает фразы Сяо Дэй. Остальные согласно молчат. — Теперь нам следует соблюдать особую осторожность. Те, кого мы ищем, могут быть неподалеку. Вэй бросает последний взгляд на останки ребенка, на то, что, по-видимому, было собакой — верный пес до последнего пытался защитить своего маленького хозяина. Память — премерзкая штука, она тут же выбрасывает на поверхность теплый, пахнущий дымом мех, мокрый нос, радостные поскуливания и застывший, остекленевший взгляд на собачьей морде. Он зажмуривается, делает глубокий вдох — не надо, нельзя, не сейчас. Воспоминания немного меркнут, но все равно жгут глубоко внутри, как жег бы приложенный к плоти раскаленный уголек. Мертвую деревню, в которой теперь не пожелали бы поселиться даже призраки, они покидают молча. Вина за не похороненные как положено тела немного смягчается пониманием, что сейчас это невозможно — пока еще живые важнее. Им попадается еще несколько таких деревень, но ужас и отвращение все равно не хотят притупляться. Шэнь Вэй не может перестать думать о всех, кого уже забрала и еще заберет эта проклятая война. Если бы он мог, если бы существовала сила, способная заключить сделку: его жизнь, любые муки в обмен на то, чтобы все это прекратилось — он скрепил бы договор немедленно. Наконец, они добираются до цели. Вернее, Цэнь Вен, обладающая способностью слышать на очень большие расстояния, и Шэнь Вэй, научившийся у нее, замечают хорошо вооруженный отряд, стремительно приближающийся к очередному поселению. Вэй мысленно прикидывает возможности, но, вроде бы, шансы победить у них распределяются поровну и даже, благодаря его дару, склоняют чашу весов на их сторону. Если ускориться, они как раз должны успеть. Вот только принимать такое решение в одиночку он вправе себя не чувствует. Коротко обрисованная ситуация вызывает целую бурю эмоций, решение принимается единогласно, и они устремляются вперед. И все же глубоко внутри поселяется сомнение — а вдруг оно неверно? Вдруг следовало промолчать, дать тем страшным существам сделать, что собирались, а потом просто за ними проследить? Что, если он сейчас ведет этих довершившихся ему людей на смерть? Вэй старается освободить голову, сосредоточиться на происходящем, но победить сомнения и страх во сто крат сложнее любого самого тренированного и хорошо вооруженного противника. Правда, поворачивать в любом случае уже поздно. Они спешат изо всех сил, но все равно не успевают. В деревне вовсю идет резня, мерзкая и бессмысленная. Появление противника только на короткое время озадачивает напавших, а затем они с яростью набрасываются на нежданных гостей. Шэнь Вэй действует отточенными движениями, изо всех сил стараясь не думать. Лучше всего — не воспринимать врага как живого человека. Представить, что это мешок с песком или деревянная колода, что стоит на площадке для тренировок. Тогда легче наносить удар за ударом. Вот только направленный на него взгляд мешает удерживать иллюзию. Противник очень хорош. Он не просто знает, как обращаться с мечом, но демонстрирует определенную искушенность. А еще у него дар, который можно применять для схватки. Правда, это простые удары силой, но от них тоже приходится защищаться. Шэнь Вэй парирует выпад — металл со звоном сталкивается с металлом — еще один, вовремя разгадывает финт. Движение перетекает в движение, сплетаясь в смертельно опасный танец. Оба участника прилагают все усилия для победы, но их недостаточно — нужен случай. В конечном итоге судьба улыбается Вэю. Клинок соскальзывает по подставленному лезвию, резкий удар почти выворачивает меч из чужих рук, но те держат цепко. Улучив минутку, он добавляет силой, благо его арсенал гораздо шире. Этот человек должен уцелеть — от него можно будет узнать, что происходит, им же нужны сведения. В этот раз удар приходится в цель. Глубинник на мгновение застывает, а затем тело складывается, как кукла, и падает наземь. Вэй оглядывается и тут же вскидывает руки. Синий сгусток срывается с ладони, ударяет в спину абсолютно лысого здоровяка, отшвырнув его в сторону. Взгляду открывается Сяо Дэй. Тот бледен, рука прижата к боку, а под пальцами виднеется кровь. Вэй бросается к нему и слышит неуверенное: — Все хорошо, это просто царапина. Он не собирается верить на слово, отнимает руку и успокаивается, только когда убеждается в правдивости сказанного. Ранка действительно небольшая, и ею можно будет заняться позже. Личное участие Шэнь Вэя оказывается необходимым еще пару раз, но в итоге все заканчивается почти благополучно. Все живы, относительно целы, враг повержен, и даже есть двое, кого можно допросить. Вот только убитым жителям деревни это уже никак не поможет. Равно как ничего не даст пусть справедливая, но совершенно бессмысленная казнь. Единственная ее польза — эти люди больше никогда никому не причинят вреда. Шэнь Вэй делает все сам, он не может позволить кому-то еще запачкаться в этой грязи, тем более что сам давно увяз в ней по уши. Заставить руки не дрожать удается с огромным трудом, и даже не хочется думать о том, как он сейчас выглядит. У остальных лица белее снега, но губы решительно сжаты. Вэй пару раз глубоко вдыхает и выдыхает, смыкает пальцы на рукояти меча. В конце-то концов, кто-то должен это делать. Два коротких удара, хлынувшая под ноги кровь. Невероятно быстро, чудовищно медленно. Отрешенные взгляды, судорожные вдохи. И чувство, будто между ним и всем остальным миром вырастает еще одна стена в добавок к имеющимся — не перебраться. — Нужно проверить их слова. — Губы слушаются плохо, как будто от холода. — Про стоянку, количество людей. Проверить рассказ о том, что их главарь ищет чудесные предметы, способные даровать обладателю невероятную мощь и победу в войне, не выйдет никак, придется принимать как данность, хотя и звучит это дико. Разведка проходит хорошо, все, что они узнали, подтверждается, но на обратном пути они попадают в засаду. Вляпываются по-настоящему глупо, и по большому счету это его вина. Не следовало перекладывать дежурство на привале на других. Это не те же бунтовщики, что вырезают деревни, это вообще люди, но их больше, самое малое — полсотни, и численное преимущество тут же дает о себе знать. Их быстро берут в кольцо, и если бы не способности, оно мгновенно бы сжалось, а так удается держаться. Вэй делает все возможное, он движется так быстро, что самих движений практически не разглядеть; он применяет свой дар, не оглядываясь на усталость, на то, сколько осталось сил, потому что главное сейчас — спасти тех, кто доверился ему, но у противника есть луки. И в какой-то момент, когда Вэй удерживает рвущуюся к ним смерть, рядом слабо вскрикивают и даже не оседают —падают на землю. А у него нет времени даже оглянуться… Теперь он пытается достать лучников, но тех слишком много, они стреляют слишком часто и хорошо и совсем не экономят стрелы. Одновременно нападать и обороняться невероятно сложно, и все чаще сбивается дыхание от усталости. Сила утекает, как вода из прохудившегося сосуда, а напор не ослабевает. Вэй старается не думать, но перед глазами сами собой встают картины того, что их ждет. Они лягут тут все. Это страшно — не умирать, не расставаться навсегда с этими холмами, вечно подернутым дымкой небом, горами на горизонте, а при мысли, что невозможно обменять свою жизнь на спасение других. Тех, кто доверился ему и ошибся. Держаться, не падать, хотя хочется, ох как хочется отпустить себя, дать усталости и страху взять верх, и будь, что будет. Локоть задевает чужая рука, спина почти прижимается к спине. Вокруг только смерть. Сколько еще? Пять минут, десять? Кольцо смыкается плотнее, ноги едва держат, руки почти не слушаются. А потом приходит понимание. Он знает, что должен сделать, и надеется, что это поможет. Не ему, так другим. Вэй собирается с силами, стягивает их по капле, а потом вкладывает все, что было, и чуть-чуть сверху в удар. В глазах темнеет, дыхание перехватывает, как будто кто-то засветил кулаком в солнечное сплетение. Он теряет себя и падает в никуда. Чувства возвращаются медленно и неохотно. Запах холодной мокрой земли, немного дыма. Что-то мягкое под спиной. Легкое прикосновение к щеке. Шэнь Вэй распахивает глаза и пытается сесть, но ощущение такое, будто его избили. Впрочем, со второй попытки задуманное удается. — Хвала небесам, ты очнулся, — выдыхает Цэнь Вен. У нее оцарапана щека, правая сторона лица покрыта копотью, рука замотана какой-то грязной тряпкой. Рядом сидят еще трое, и вид у них не лучше. Вэй обегает их лица взглядом, оборачивается, надеясь увидеть остальных. — Мы… мы их похоронили. — Голос Цэнь Вен звучит едва слышно. — Ты все никак не приходил в себя, а мы не знали, не будет ли опасно там оставаться. Ну вот мы и… — Где мы сейчас? Ответ не имеет никакого значения, но нужно что-то сказать. Чем-то заполнить когтистую пустоту внутри. — Неподалеку. Все… случилось за тем холмом, — отзывается Яо Шан, и Вэй кивает. Немного позже, когда тело наконец начинает нормально слушаться, он поднимается и уходит. Никто не предпринимает попытки его остановить или хотя бы окликнуть. Ноги сами несут его вперед. Туда, где все произошло. Солнце уже спускается к горизонту, протягивает вдоль склонов свои лучи, и сегодня они как никогда отливают кровью. Смрада в воздухе пока нет — слишком рано, но все равно чувствуется что-то тяжелое, неприятное. Вэй застывает на краю, смотрит на то, что сотворил. Тела… ошметки тел разбросаны во все стороны, взгляд цепляется за ногу, кисть руки. Земля почернела от крови. Желудок сдавливает, и он тяжело опускается на колени, закрывает лицо руками, судорожно дышит. Вокруг звенит тишина. Когда он поднимает голову, солнце почти скрылось. В его прощальном свете у камня справа что-то вспыхивает. Вэй поднимается, подходит ближе. На земле лежит маска, черная с вызолоченными узорами. Если бы не они, кровь на ней почти не была бы видна. Пару мгновений Вэй колеблется, но потом все-таки протягивает руку и поднимает находку. Материал, из которого она выполнена, незнаком. Он приятно холодит кожу, маска совсем не тяжелая. Наверно, она очень нравилась владельцу. Вэй вздрагивает, тянется положить ее на место, но на полпути останавливается. Долго смотрит на предмет в руке, а затем встает, убирает маску под плащ и торопливо идет обратно. Ему совсем не хочется, чтобы его разыскивали по темноте. * * * Чуть ли не на следующий день после возвращения Вэй обнаруживает, что повсюду, где бы он ни появился, его преследуют взгляды и почтительный шепот. Весть о том, что он сотворил, разносится почти моментально, хотя он предпочел бы, чтобы никто ничего не знал. Он не может гордиться содеянным, пусть и совершил это ради спасения чужих жизней. Скорее, его охватывает ужас от осознания, на что он способен. Но сделанного не вернуть, и Вэй подолгу сидит один, рассматривая маску. Она — напоминание о том, кем он не имеет права стать. Бездушным монстром. Хотя, возможно, уже поздно. Теперь его еще больше уважают, им восхищаются, и его… боятся. * * * Ди Реншу погибает прямо на глазах у Шэнь Вэя. Тот пытается что-то сделать, недавно он освоил дар целительства, но все бесполезно. А когда бой заканчивается, он обнаруживает, что уцелевшие смотрят на него как на своего вожака. * * * В темном небе виднеются звезды, а вот луны нет. Ее лик скрыт уже второй день, и скоро тьму прочертит тонкий серп месяца. Сестрица-луна снова явит себя миру. Вэй усмехается, касается маски. Теперь он ходит только в ней. Вождь не имеет права демонстрировать страх, но он так и не научился скрывать чувства. А тот настигает его слишком часто. Он не умеет бестрепетно отбирать жизни, а потом забывать об этом, и тогда Вэй принимает решение: если он не может избавиться от чувств, он их похоронит. И надевает маску, чтобы больше никогда не снимать. * * * Под его началом почти тысяча человек, каждый отважен, предан и искренне восхищается своим вождем, даже те немногие, кто помнит его мальчишкой. Все они готовы слепо следовать за ним, и решение объединить силы с людьми и яшоу встречают с готовностью и даже радостью. Все слишком устали от этой войны. Первая встреча с обоюдного согласия проходит на нейтральной территории — ни одна из сторон не готова рискнуть, но опасения не оправдываются. Будущие союзники слишком очевидно рады неожиданной подмоге, их вожди — Ма Гуй и Фу Ю — чуть не светятся от счастья и облегчения, когда договор, наконец, заключен. И лучше всего их чувства выражаются в кратком и почтительном «Посланник» — одновременно титуле и обращении, которое они дают Шэнь Вэю. Вот только жизнь легче не становится. Дисинцы, жаждущие покорить Хайсин, словно с цепи срываются. Их словно подменяют вместе с предводителем, они тоже начинают объединяться, и там, где прежде были отдельные банды, появляются хорошо организованные отряды. Те нападают стремительно и четко, не гнушаются ударов из-за угла, а однажды даже ухитряются проникнуть в штаб альянса. Задержаться надолго им там не удается, но, когда появляется возможность подсчитать потери, оказывается, что пропали артефакты — четыре предмета, выкованные из метеоритного железа. Никто так до конца и не понимает, на что они способны, хотя сходятся в одном — с их помощью, если знать, что и как делать, легко покорить мир. Когда Шэнь Вэй слышит это, внутри неприятно дергает от воспоминаний. Все в очередной раз убеждаются: эту войну необходимо закончить. Она выпивает последние силы, забирает все больше жизней. Каждая новая потеря среди людей, яшоу или дисинцев заставляет Шэнь Вэя чувствовать себя так, будто у него отрезают кусочек сердца. Но им больше не у кого просить помощи. И тогда Ма Гуй и Фу Ю решаются на отчаянный шаг — обратиться к легендарному воину из далеких земель по имени Кунь Лунь. Он — последняя надежда на победу. Большую часть времени Шэнь Вэй проводит в разведке в надежде узнать что-нибудь полезное о бунтовщиках и пропавших артефактах, но ради встречи Кунь Луня возвращается в штаб альянса. И попадает в засаду. С ним совсем мало людей, неделя постоянного поиска вымотала до предела, и отбиться не получается. Ловкий удар сбрасывает капюшон, сбивает с лица маску. Спутники падают один за другим, мертвые или раненые, и вскоре он оказывается на самом краю скалы. Позади бездна, впереди обнаженные клинки. Чтобы спастись на этот раз, необходимы крылья, но летать Шэнь Вэй не умеет. Конец кажется неизбежным, он готовится принять то, что его ждет, выторговав цену повыше. Меч оттягивает руки, чуть ли не впервые он кажется чересчур тяжелым, но сердце согревает надежда, что у Ма Гуя и Фу Ю в итоге все получится, что им удастся завершить эту войну, и никто больше не погибнет. А потом что-то громко хлопает, звук напоминает треск ломающегося по весне льда, вот только сейчас лето, а рядом нет даже ручья. Замертво падает один нападавший, другой — видимо, предводитель — зажимает плечо. Он решает не ждать, когда неведомая сила завершит начатое, и велит отступать. Воздух кажется чересчур сладким, в венах бурлит огонь. Из всего отряда после стычки в живых остались лишь двое, но и они кулями валятся на землю. Вэй торопится убедиться, что это от боли и усталости, а не потому, что ненасытная смерть никак не может убраться восвояси — слишком многих она сегодня уже забрала, так не хватит ли с нее, в конце-то концов?! — а затем вскидывает голову и видит его. Человека, только что спасшего ему жизнь. Он, конечно бы, остался: сделанное требует благодарности, но сейчас не может. Двое еще живы, им требуется помощь, а сам он, как назло, истратил все свои силы. Им просто необходимо как можно скорее добраться до штаба, что же до долга — он сумеет отдать его чуть позже. А потом весь мир начинает лететь кувырком, потому что Вэй сталкивается со своим спасителем в штабе, и все, чего тот хочет взамен, чтобы он снял маску и улыбнулся. От неожиданности Шэнь Вэй теряется, несет какую-то чепуху, а тот обеспокоенно хмурится, словно вспомнил о чем-то важном, и спрашивает про рану. И так явно не верит, когда получает в ответ привычное: ничего страшного. Фраза про улыбку, конечно же, ерунда. Кому она нужна, тем более — воину, пользующемуся доверием лидеров альянса. Ночь еще не накрыла мир своими крылами, и Шэнь Вэй выходит вслед за спасителем наружу. Тот странно смотрит на него, словно хочет и не решается что-то сказать, но от этого становится не неловко, а наоборот… Тепло, что ли. Это так странно и непривычно, что он упускает момент, когда тот протягивает руку и срывает с него маску. Вэй уже так долго носит ее, не снимая, что без нее чувствует себя голым и беззащитным. Это должно пугать, но совсем не пугает, как не страшно рядом с другом убрать оружие в ножны. — И зачем тебе эта личина? — неодобрительно спрашивает спаситель. Отвечать нет никаких причин, но на него смотрят с таким искренним интересом, что молчать невозможно, как нельзя прекратить дышать. — Когда я убиваю врагов, мне страшно. — Вэй опускает взгляд на маску в руке. — Когда на мне эта маска, они не видят выражения моего лица и считают меня бесстрашным. Спаситель не выглядит довольным ответом, у него целая куча возражений, а когда Шэнь Вэй пускается в объяснения, то оказывается прерван самым неожиданным образом. Он не представляет, что это такое, не видел никогда в жизни — шарик на длинной тонкой ножке. Но на языке от него остается сладость, какой не приходилось ощущать никогда прежде, и та же сладость потихоньку поселяется в сердце. Он уже и забыл, когда в последний раз вот так просто сидел с кем-то, смотрел на темное небо и разговаривал. Наверное, вовсе никогда. А потом он вспоминает, что так и не спросил имени, и чувствует, как у ног разверзается пропасть, когда слышит: Кунь Лунь. —Я найду способ вернуть вам свою жизнь, которую вы спасли, — клянется Шэнь Вэй, потому что это единственный способ действительно отблагодарить человека, равным которому ему не стать никогда. А тот смотрит так, словно получил величайший дар и одновременно рану в самое сердце. * * * С Кунь Лунем он сталкивается не слишком часто — у Посланника много обязанностей как перед собственными людьми, так и перед союзниками — и каждая встреча невольно откладывается в памяти. Кунь Лунь ведет себя с ним совсем не так, как остальные. Не так, даже как Ма Гуй и Фу Ю. Он заговаривает первым, порой шутит, смотрит открыто и прямо. Его, кажется, совершенно не смущают черные одежды, выделяющие Шэнь Вэя среди прочих, а вот маску он не выносит. Всякий раз, как они почему-либо остаются наедине, Кунь Лунь просит ее снять, а пару раз сдергивает сам. Когда его пальцы случайно касаются кожи, у Шэнь Вэя без всяких причин перехватывает дыхание, а Кунь Лунь держит маску в руках и смеется. Он спрашивает его имя, неуверенно, будто не имеет на это права, а получив ответ, хмурится столь мимолетно, что это можно было и не заметить. А потом говорит, что гор в мире без счета, прекрасных и величественных. В его устах это новое имя звучит непривычно, но до невозможности правильно, и нельзя удержаться от того, чтобы его повторить. Когда Вэй произносит два кратких слога, Кунь Лунь радостно улыбается, отчего на сердце теплеет, и становится ясно: данное им имя не любить невозможно. Шэнь Вэй не знает, о чем говорить со своим спасителем, и говорит о делах альянса, потому что все остальное кажется слишком ничтожным для столь славного воина. Кунь Лунь охотно говорит обо всем подряд, с интересом расспрашивает его о прошлом, и Шэнь Вэй отвечает. Иногда он задает осторожные, крайне вежливые вопросы и немедленно получает на них тщательнейшие ответы. Это сбивает с толку — какое вообще до него может быть дело легендарному воину, настолько, что тот охотно проводит с ним время? Но тот смотрит с искренним вниманием, и сомнения и опасения невольно отступают. Порой настолько, что однажды Шэнь Вэй забывается и упоминает тот леденец. И сразу же получает другой. Он долго не решается его съесть — как будто странная скользкая обертка продолжает хранить на себе тепло державших ее рук. * * * После падения метеорита небо долго остается затянуто пыльными тучами. Со временем они истончаются, тают, сквозь их полог начинает просвечивать луна, но ей уже не быть прежней. Ее свет потускнел, края диска расплываются, как если смотреть сквозь тончайшую ткань. Шэнь Вэю луна не по душе. Ее неверный свет создает зыбкие тени, в которых легко забыться. Они порождают мысли о прошлом, о тех, кого больше нет и по кому до сих пор болит сердце и никогда болеть не перестанет. Вот только с недавних пор противиться этому зову нет решительно никаких сил. В последние дни все мысли Шэнь Вэя о прославленном воине, о герое, спасшем его жизнь и ничего не желающем взамен. Почти ничего, потому что улыбка не в счет. Их он готов дарить ему тысячами просто так. Шэнь Вэй часто остается нести стражу, когда лагерь спит. Ночью в одиночестве лучше думается, он не ловит на себе чужие взгляды, восхищенные, смущенные, настороженные, не должен принимать все эти знаки почтения и уважения, которые вовсе не чувствует заслуженными. А еще теперь в ночной пустоте и тишине можно вспоминать редкие встречи с Кунь Лунем, его слова, взгляды. Он совсем не такой, как другие, за всю свою жизнь Шэнь Вэй не встречал никого похожего. Словно он не из их мира — мира холода и вечной войны. Во взгляде Кунь Луня горит пламя жизни, в его словах слышится смех, даже когда они непонятны. Их хочется слушать и слушать без конца. Шэнь Вэй знает, что с ним происходит, но не хочет признавать. Прятаться от правды куда легче, вот только луна над головой безжалостно открывает ее во всей ее неприглядности. Больше всего на свете Шэнь Вэю хотелось бы быть подле Кунь Луня, но лучше этого не делать. Для них обоих лучше. * * * — Посланнику в черном нравится одиночество? Кунь Лунь опускается на соседний камень. Он смотрит внимательно, и Шэнь Вэй торопливо улыбается. Остается только надеяться, что в этой улыбке не видно ничего лишнего. — Что заставляет тебя так думать, Кунь Лунь? Тот пожимает плечами, поправляет край одеяния — свою одежду он носит осторожно, будто не совсем к ней привычен, как и к длинным волосам. Этого не замечает никто, кроме Шэнь Вэя — потому что никто не приглядывается к гостю с таким жадным вниманием. — Всякий раз, как я тебя вижу, ты один. Кроме тех случаев, когда учишь сражаться на мечах или разрабатываешь планы по борьбе с бунтовщиками. — Возможно, это всего лишь совпадение. А еще Кунь Лунь нередко приходит ночью, когда уставшие воины спят. — Именно. Тебе тоже не мешало бы отдыхать почаще. Шэнь Вэй качает головой. Сидеть здесь, вдвоем, когда рядом никого — наслаждение и пытка одновременно. — Я устаю медленнее, а, кроме того, могу использовать темную энергию, чтобы подпитывать свои силы. Мне не в тягость нести дежурство. Но мне хотелось бы знать, отчего Кунь Лунь сам не следует своим советам? — Мне не спалось. — Тот улыбается, но в его улыбке есть что-то лишнее. Что-то, чего у человека, не отягченного тревогой, быть не должно. — Луна сегодня полная, порой она пробуждает память. Тебе не давали покоя воспоминания? Кунь Лунь молчит. Если он не ответит, это не станет неожиданностью, просто Шэнь Вэй предпочел бы, чтобы их разговор продолжался, пусть даже разум против. В лунном свете скалы, валуны, чахлые кустики кажутся вырезанными из шелка или бумаги. Заливающее их серебро делает тени чернее, переходы резче, отчего все вокруг кажется ненастоящим. И так легко было бы поддаться соблазну, поверить в иллюзию нереальности, в то, что завтра все развеется легким дымом и забудется, и сказать то, что на сердце. Молчание затягивается, Шэнь Вэй уже собирается извиниться, как слышит: — Пожалуй, можно сказать и так. И ты снова ее не снял. Освобожденного от маски лица касается слабый ветерок. — Вот так-то лучше, — улыбается Кунь Лунь и вновь протягивает руку. У него такая теплая кожа, а движения осторожны и легки, будто он касается крыльев бабочки. Шэнь Вэй невольно вздрагивает и застывает, боясь дышать, боясь показать слишком много. Сердце колотится в груди как безумное, мысли мечутся. Он растерян, не знает, как быть дальше, потому что… Что есть дружба? А любовь? И где грань между одним и другим? Как во всем этом разобраться, если ни разу по-настоящему не испытывал ни того, ни другого? Как понять, что отражается во взгляде напротив, и не нанести непоправимую обиду, поддавшись порыву? Вот только о желанном, но несделанном можно потом жалеть до последнего вздоха. Прикосновение исчезает так же быстро, как и появилось. Кунь Лунь отдергивает руку, будто обжегшись, но Шэнь Вэй уже все решил. Это все равно что прыгнуть с обрыва в ледяной горный поток или броситься в самое сердце рукопашной. Нужно просто отбросить все мысли и делать то, что следует. Он перехватывает чужое запястье, крепко сжимает пальцы, не давая отстраниться. В голове шумит, но он все равно тянется навстречу, к этому ровному теплу. Время замедляет свой бег, когда он приникает губами к губам — ненадолго, всего на какой-то удар сердца, а потом торопливо отшатывается. Кунь Лунь ошеломленно смотрит на него, он даже не опускает освобожденную руку. — Я… — голос повинуется с трудом, но Шэнь Вэй заставляет себя попробовать снова, — мне следует… Он все-таки ошибся? Слабый ветерок бессилен перед горящим от прилившей крови лицом, и он едва удерживается от того, чтобы спрятать его в ладонях. Вот только он давно не ребенок и обязан встречать все, чем бы оно ни было, с открытыми глазами. Даже уничтоженное собственными руками доброе отношение человека, которому должен жизнь. — Прошу ме… Ладони, обхватывающие лицо, заставляют замолчать на полуслове. Он застывает, боясь дышать, боясь поверить, что происходящее не сон. — Эх, Сяо Вэй, — улыбается Кунь Лунь и тянется навстречу. * * * Что ждет в будущем? Ответа на этот вопрос нет и быть не может. Жизнь текуча и переменчива, особенно на войне, так что загадывать наперед глупо и бессмысленно. Шэнь Вэй знает одно — каждый миг, что он дышит, он до самой последней капли крови, крупицы силы будет принадлежать Кунь Луню, и изменить это не сумеют ни люди, ни время, ни расстояние.