Финал

Когда после пяти секунд Стив не возвращается, Сэм в панике, доктор Беннер в замешательстве, а Баки странно спокоен. Это то самое спокойствие, которое он обрел после случившегося с ним дерьма. Ты уже знаешь, что в твоей жизни перманентно случается вселенский пиздец, поэтому уже не боишься и даже не бесишься. Просто знаешь. Просто ждешь. Спокойно. И когда материализовывается знакомая фигура, Баки уже чувствует, что все не так: слишком ссутулились плечи. Слишком седая голова. Слишком тяжелое дыхание. Но стоит Стиву на секунду коротко обернуться, а Баки — увидеть его умиротворенный взгляд, как он понимает — ничего страшного с Роджерсом не случилось. Кажется, он не испытывает тоски по тому, что застрял в прошлом настолько, что сейчас ему, кажется, под девяносто. В горле образовывается колючий ком, Баки щипает себя металлической рукой, но боль отчетливо говорит: «Нет, не приснилось. Это Стив, и ему, мать его, девяносто». Сэм тянет его Роджерсу, но Баки хватает только на то, чтобы кивнуть: — Иди. Сэм подходит, спрашивает, и Стив отвечает. Баки не хочет этого слышать. Хочется думать, что просто все пошло по пизде, что был какой-то сбой в перемещении, что Стив застрял в прошлом без возможности вернуться к ним назад. К нему назад… Но Роджерс говорит, что решил пожить, как человек. Задержаться там — в своем времени. Стив отдает свой щит Сэму, тот неуверенно смотрит на Баки. И у того есть силы только кивнуть, выдавливая косую улыбку. Чтобы потом развернуться и пойти прочь. Ему нужно хотя бы несколько минут чтобы смириться с тем, что за каких-то гребаных пять секунд он снова потерял любимого человека. Впрочем, Баки для Стива никогда не был тем, кем Стив был для Баки. — И какого черта я не разбился на этом чертовом поезде? — шепчет он тихо, откидываясь на вековое дерево и сползая по нему, опуская голову так, что волосы завесили лицо, скрывая первую скупую слезу. — Какого черта не сдох в пятидесятых? Или в той битве? Какого черта меня еще при Ацанно не пристрелили?! Какого черта мне не выжгли мозги до подкорки, чтобы просто не помнить? Не знать… Он прячет лицо в ладонях, слыша слишком медленные и тяжелые шаги. — Бак… Баки? — голос совсем незнакомый, но те самые нотки заботы и беспокойства неизменны. Чертов, твою мать, Рождерс, засунь себе эту заботу в свой благородный зад, Господи-Боже! — Что с тобой? Ты в порядке?! — Картер, да? — выдавил Баки. — Ты ведь к ней вернулся? — Бак? — Я рад за тебя, Стив. Рад, что ты обрел свое счастье сквозь годы. Но, уходя, тебе стоило меня пристрелить. Баки находит силы поднять глаза, и его отчаянный встречается с растерянным взглядом Стива: — Бак, да что с тобой? — шепчет Роджерс, протягивая морщинистую руку, чтобы стереть замершую на щеке друга слезинку, но Барнс перехватывает ладонь и шипит: — Не трогай. Стив потрясенно замирает. Он знал, что, наверное, Баки будет непросто увидеть его стариком, но, когда Стив уходил, тот был в порядке. Избавился от кодов, освоился в новом мире, в который вписался лучше, чем сам Роджерс. — Не надо, Стив… — добавляет Баки уже спокойнее. — Я люблю тебя, знаешь? — звучит настолько безжизненно и устало, что Роджерс даже теряется: — Знаю, Бак… — Ни черта ты не знаешь, Стиви, — кривит он губы в усмешке. — Не как друга люблю, понимаешь? Ты для меня не просто друг или брат. Ты мое всё. Я так боялся признаться такому правильному тебе… думал, пошлешь меня, извращенца, к чертям. А так — хоть как, но рядом. Стив потрясенно замер, а Баки, наконец, прорвало: — А потом война, ты стал чертовски сексуален, от девчонок отбоя не было. Ты думал, что я завидовал тебе, ведь вся популярность теперь была твоя? А я ревновал, Стив. Придушить твою Картер хотелось. А не за что было. Она тоже за горой мускулов видела не Кэпа, а Стива Роджерса, скромного бруклинского художника… Я когда с того поезда в пропасть летел, на миг подумал, что, может, оно и к лучшему. А в этом новом мире я на секунду позволил себе надеяться, Стив. Даже не на взаимность, Боже упаси, нет… просто на то, что однажды смогу сказать тебе правду, и это не разрушит нашу дружбу. Что состаримся в соседних квартирах, что… неважно. А теперь мне примерно тридцать пять, тебе — под девяносто. Ты мне мстишь, да? Как за те чертовы русские горки? Только теперь за то, что однажды похоронил меня? Теперь мне тебя хоронить, Стиви?! Баки откинулся на ствол дерева, устремляя глаза к нему, будто, если будет сидеть так, предательские слезы польются назад. Потрясенный Стив молча встал и ушел, не зная, что ответить на все это. Что тоже любит? Любит. Так ли, как любит его Барнс? Возможно? Да и смысл теперь что-то говорить. Он свой выбор сделал и был счастлив. Он знал, что придется заплатить. — Кто же знал, что это обойдется так дорого? — прошептал он. — Прости, Бак. — А смысл теперь злиться, сопляк? — услышал он непривычно пустой голос лучшего друга. Вот только выдавить привычное: «Конечно, тупица», так и не смог. Как ни крути, не выходит у них счастливый финал. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Не выходит…