Кощунство

      Призрачный город охватили душераздирающие вопли и стенания демонов. Кто, лежа на земле скулил и корчился в муках, кто, ослепленный от безумия, творил бесчинства, разрушая все вокруг. Некоторые бросались в воду с моста, чтобы унять, охладить ту боль, что разрывала нутро.       За закрытыми воротами храма тысячи фонарей Хуа Чэн и Се Лянь в объятьях друг друга кощунственно расположились у божественного постамента и не замечали криков, доносящихся из-за стен святыни. Отброшенная в беспамятстве сабля дребезжала на полу; серебряный, широко распахнутый глаз, выгравированный на эфесе Эмина, безумно вращался, пытаясь привлечь к себе внимание.       Се Лянь, прижатый к полу крепким, горячим телом Хуа Чэна, целовался с ним, целиком разделяя его жажду и помешательство. От накала бушующих эмоций Се Лянь ощущал свою голову безмерно тяжелой, густой туман страсти заволок его разум, а тело было напряжено, словно натянутая шелковая струна гучжэна¹.       Хуа Чэн, пылко целуя Се Ляня, забрался правой рукой под его верхние одеяния, безостановочно гладил по груди, порою останавливаясь, чтобы наверняка почувствовать бешеное биение сердца. Он прервал поцелуй и что-то невнятно произнес на ухо, Се Лянь замер от потрясения и, взглянув украдкой на Хуа Чэна, непослушными губами прошептал:       — Что?       — Не уходи от меня, гэгэ. — Голос Хуа Чэна дрожал из-за обуревающих его чувств. — Не уходи, — покусывая раскрасневшуюся мочку уха Се Ляня, молил он его, повторяя одну и ту же фразу, как заученную мантру.       Се Лянь хотел ответить, что он здесь, что будет рядом, будет разделять его страдания, но почувствовал, как чужие зубы с силой впились в нежную кожу у основания его шеи, и все слова остались не озвученными, только из губ вырвался кроткий стон. По коже пронесся табун мурашек. Это была пытка, приносящая наслаждение. Хуа Чэн, услышав стон, сжал челюсти еще сильнее и тихо зарычал как дикое животное, схватившее свою добычу и опасающееся упустить ее из лап. Рука на груди двинулась ниже к животу, еще ниже... Ладонь теперь находилась в опасной близости от паха и, страшась неловкой ситуации, Се Лянь судорожно вдохнул — даже воздух на данный миг казался горячим вблизи Хуа Чэна, — и дернулся в сторону. Хуа Чэн, по-видимому, истолковал это телодвижение по-своему и, потеряв последние крупицы самообладания, надавил ладонью на живот, пригвождая Се Ляня к полу.       — Я не отпущу, — выдохнул он, оторвавшись от шеи Се Ляня, и впился в его губы.       Се Лянь от ошеломления зажмурил глаза, когда их носы неуклюже столкнулись, язык Хуа Чэна мазнул по подбородку, а зубы вонзились в тонкую, чувствительную кожу губ. Се Лянь открыл рот чуть шире, позволяя языку толкнуться внутрь. Они с Хуа Чэном влажно целовались, издавая неприличные звуки. Духовная энергия полилась потоком, обжигая глотку Се Ляня своей нарастающей мощью, она циркулировала по меридианам с безумием вперемешку, разнося силу в каждую клеточку тела. Се Лянь, достигнув апогея, сотрясаясь всем своим существом от получаемой неуемной энергии, схватился за плечи Хуа Чэна в крепкой хватке до онемения в запястьях. В животе буйно распускались огненные вьющиеся «цветы возбуждения», оплетали органы путами, разжигали пламя, разливая его словно жидкость по нутру, а горячая кровь приливала к паху.       Се Лянь впервые почувствовал по-настоящему, что такое возбуждение. Подобно девятому валу, буря поднималась в океане его души, смывая все мысли одну за другой: о долгом пути самосовершенствования, о принесенных обетах, целомудренности и праведности. Белоснежный лотос², как же! Они вдвоем совершали блуд в храме (пусть и в его собственном).       Руки Хуа Чэна беспрепятственно блуждали по его телу, вызывая смешанные, но определенно глубокие чувства. Взволнованно дыша, Се Лянь приоткрыл глаза, увидев томное выражение на красивом лице, он ненавязчиво вспомнил грустные, неуверенные слова Хуа Чэна о самом себе, оброненные тогда, в ночи: «А если я уродлив?»       Внезапно Се Ляня охватило жгучее желание дотронуться до повязки на лице. Он протянул нерешительно руку и с осторожностью погладил повязку, прикрывающую глаз. Се Лянь провел дрожащими, прохладными от волнения пальцами по носу, от переносицы до самого кончика вниз, огладил носогубную складку и не решился провести по абрису губ.       Его нежные, бережные прикосновения говорили сами за себя.       Хуа Чэн замер, наблюдая за Се Лянем; его лицо выражало сложную гамму чувств. Се Лянь словно обжегся непозволительной фамильярностью, резко убрал руку, потупил взгляд, щеки его зарделись. Хуа Чэн приподнял его подбородок, заставляя посмотреть на себя, и наклонился, чтобы продолжить с упоением целовать и передавать духовную энергию, что пыталась выплеснуться наружу и разрушить город, не оставив камня на камне.       Они целовались до беспамятства, пока истощенный от помешательства Хуа Чэн не провалился в сон, все также продолжая крепко обнимать Се Ляня.       Се Лянь, ощущая себя словно пьяным, оглянулся вокруг. В храме тысячи фонарей был беспорядок: чернила с киноварью разлились по дощатому полу, белые листы бумаги рассыпались, точно от ветра. Позабытый своим хозяином Эмин дрожал и бился о пол, будто сокрушаясь и крича, требуя уважения к своей персоне. Се Лянь мягко улыбаясь проказливому Эмину, осторожно выбрался из объятий Хуа Чэна и заботливо взял его в руки, надеясь успокоить и утешить.