«Подслушивать нехорошо»

      Тучи плавными переходами сгущаются на небосводе, омрачая внешний вид портового городка. Темные разводы становятся все мрачнее, словно на землю спускаются силы тьмы, намереваясь искоренить свет за его пределы, завладевая новым царством. Обычные работники различных сфер деятельности спешат как можно скорее добраться до своих домов, где их либо будет ожидать тёплый приём родных, либо хладный вой пустующей днями квартиры.       Витрины магазинов постепенно загораются, продолжая радовать оставшихся поблизости людей своим изяществом и множественным выбором ассортимента, из которого можно выбрать что-нибудь себе или же подарить кому-нибудь, кто решил отпраздновать тот или иной праздник.        Где-то вдали сверкает яркая молния, разрезающая мрачный холст художника пополам. Издали доносятся то детский плач, то крик ячейки общества, которая начинает медленно рассыпаться прямо на глазах, превращая из ранее своей чистой любви прах.       Басы музыки одного из клубов бьют по ушам, проникают внутрь, заставляя изнутри содрогаться всем внутренностям, дрожью показывая это безумное волнение со стороны пьяной молодежи. Эти подростки совершенно не имеют понятия того, что такое мораль, поэтому им абсолютно наплевать на её нормы, не обращая внимания на живущих поблизости жителей небольшого городка, которые уже готовы вызвать силы праведные, только вот время ещё совсем детское и никто не станет реагировать на подобные заявления.        Клуб имеет банальные цвета окраски, но из-за этого он не отличается плохой репутацией. Нет, она у него лучшая. Внутри так тесно и до ужаса смердит алкоголем, что блевать тянет неимоверно, но приходится сдерживаться, ведь тогда тебя посчитают гнилым куском мяса, не умеющим правильно пить... Нет, бухать.       Стук стаканов разносится со всех сторон, мерзким звуком отскакивая от стен, вливаясь горьким шоколадом через уши к мозгу, вибрациями отдавая. Двое молодых людей, нехарактерно многим в этом заведении, сидят отдаленно ото всех, пытаясь вести себя скромно, достаточно мирно, о чём-то переговариваясь.       — Хэй... Может, ты уже скажешь, зачем мы сюда пришли? — он кричит, пытается музыку переорать, но выходит весьма скверно, отчего шипит от злости, руки в кулаки сжимает и пытается успокоение в алкоголе отыскать, только не получается. Бесит его это все.       — Я хотел... сказать... — речь мальчишки совсем бессвязная, язык заплетается, а янтарная жидкость в гранитной емкости на дне плещется, поблёскивая в свете софитов. — Хотел... — парнишку рвёт прямо на стол, за которым он сидит с приятелем. Кажется, в этой зеленовато-бледной жиже плавает все, что тот успел сожрать в течение нескольких дней, не опорожняя желудок необходимыми фикалиями, чтобы те не засоряли все внутри своим скапливанием.        — Падла... — цедит сквозь зубы темноволосый юноша с белыми, как снег, концами прядей, беспрерывно лезущими в глаза. На штанах красуется неприятное пятно, а в воздухе мгновенно повисает смрад помоев, несколько раз смоченных в дерьме.       — Я... я не хотел... То есть хотел, но... Прости, — Ацуши плохо, он шатается, сидя на ровной поверхности дивана, опадая на его мягкую спинку. Да, юноша совершенно не умеет пить, но без помощи алкоголя рассказать грызущую душу историю просто нет сил. Собраться с духом не может, а теперь ещё и взгляд злобный, истребляющий на себе чувствует, готовясь уже провалиться сквозь землю, лишь бы это скверное ощущение прекратилось, но мафиози не собирается останавливаться, несмотря на их временное перемирие.        — Я тебя сейчас убью! — Акутагава зол, до побеления костяшек кулаки сжимает, кожу бледную до предела натягивая. Он хватает бедного детектива за шиворот, заставляя отпрянуть от дивана, слегка приподнимая, еле носами ботинок пола касаясь. — Твоё последнее слово? — глаза сверкают адским пламенем, а способность уже материализует края плаща, повисая в воздухе около своей «жертвы».       — Он спит с ним... — единственное, что срывается с пересохших губ, заставляя мафиози с недоумением взглянуть, сильнее стискивая в руках шиворот белой рубашки детектива.       — Конкретнее, — Рюноске рычит подобно дикому, изголодавшемуся зверю, готовый уже слюни пустить на белоснежную кожу напротив, скрытую местами под слоями повседневной одежды. Мальчишка уже начинает бесить, отчего желваки на шее убийцы сильнее прорисовываются, слегка отрезвляя не умеющего пить малыша.       — Осаму спит с Чуей... — светловолосый произносит все шепотом, настолько тихо, что мафиози приходится придвинуть висевшее тело в воздухе ближе, смакуя каждое слово своим пронзительным слухом. — Я сам слышал их вчера, случайно.       — Рассказывай... — Рюноске отпускает бедного паренька, толкая в сторону дивана, от чего тот легко оседает на него, больно ударяясь ногой о стол, но не придаёт этому особого значения. Сглотнув тяжкий и до ужаса вязкий ком в горле, парнишка раскрывает рот, начиная излагать мысли, воспоминания, терзающие изливающееся кровью сердце.

***

      Голова раскалывается. Тело ломит от невыносимой боли после лишнего выпитого спиртного. Глаза горят адским пламенем, слезятся жгуче. Ему плохо, кажется, что виски — были самой глупой ошибкой в его жизни, потому что он совершенно не умеет пить. Никогда не умел.       Единственное, о чем он сейчас мечтает, — это любимая койка в общежитии и тишина, смешанная с непоколебимым спокойствием, которое способно свести с ума любого, но только не его. Только не сейчас.       Светлые волосы взлохмачены, лицо слегка помято, но он неуверенными шагами доходит до своей двери, отыскивая звенящую в руках связку ключей, что так сильно давит на адскую головную боль тяжелым молотом, бьющимся в горн. На удивление, найти замочную скважину оказывается не самым сложным занятием в его состоянии, нежели прикрыть дверь и добрести уставшим до любимой койки.       Кровать прогибается под весом тяжести, оседая, когда мальчишка плюхается на неё, облокачиваясь о светлые стены, сливаясь слегка из-за бледности кожи и белёсого света луны, взирающей на него из приоткрытого окна.       — Больше я не буду пить, — тихо бубнит себе под нос, зная, что это ложь.       Он в очередной раз лжёт себе, потому что не раз ещё опустошит стакан со спиртным, чтобы чувствовать уверенность в своих словах. Пьяные не лгут, ведь так?       — Боже, как же мне плохо, — он скулит жалобно, слегка ударяясь затылком о стену, на которую позволил себе опереться, взвывая от новой порции боли, пронзившей уставшую голову.       Мелкие иголочки болящими концами впиваются в районе висков, протыкая насквозь будто, вынуждая вскочить, встряхнуть волосами, убирая те с лица, сжимая голову в руках, надеясь хоть как-то унять невыносимый кошмар, зародившийся в его душе после одного шота.       Слёзы маленькими аккуратными бусинами проявляются, стекая по синеватым мешкам под глазами, впалым щекам, очерчивая юношескую линию подбородка, капая на ворот белой рубашки, ставшей главным элементом в его гардеробе после вступления в ряды Вооруженного Детективного Агенства.        — Ну же, Ацуши, ты можешь справиться с этим кошмаром. Нужно только отвлечься, взять себя в руки... — светловолосый поднимает заплаканные красные глаза к небесному светилу, царившему только ночью на усыпанном белёсыми точками чёрному полотну, разукрашенному местами еле заметными линиями от недавних полетов самолетов, чьи горящие во тьме фонари можно ещё лицезреть на незначительный промежуток времени.        Громкий стук за тонкой стенкой пугает мальчишку. Тот вздрагивает, широко распахивая от нахлынувшего страха очи, ведь его затуманенный разум явно не ожидал подобного со стороны вселившихся сегодня соседей, которых он даже в глаза не видел. Подумать только, новые люди в общежитии те ещё гуляки, раз посмели явиться в столь поздний час!       — Что? — ему кажется. Нет, такого просто не может быть и в помине. — Нет! Нет! Н-нет... — он хватается за голову, думая, что это все новые стадии после опьянения — галлюцинации начали бушевать в реальности, пугая его и без того ослабший мозг своими ужасающими фактами.        Ацуши, держась одной рукой за волосы, оттягивая те в сторону, аккуратно коленом упирается в кровать, молясь всем богам, чтобы та не заскрипела. Видимо, судьба сегодня на его стороне, но хорошо это или же, наоборот, — плохо?        Оперевшись ладонями в белые стены, он медленно, затаив дыхание, слыша сквозь тишину только стуки своего разбушевавшегося сердца, прижимается правым ухом, прикрывая красные от недавних слез очи, внимательно прислушиваясь ко звукам, исходящим из комнаты соседей, не веря своим собственным ушам.       — Ты уверен, что готов, мой маленький Чу~я? — темноволосой юноша с криво остриженными волосами, шоколадными глазами, прямым носом, изящными чертами лица и тонкими устами, растянутыми в ухмылке, хихикает, радостно осматривая покрасневшего толи от злости, толи от смущения своего парня, стоявшего чуть поодаль от него.        Юноша с насыщенно-рыжими, почти огненными волосами, шляпой поверх них, розовыми щеками, голубыми, как поверхность чистого океана, блуждающего своими течениями по миру, словно переменчивый характер капризной девушки, очами, аристократическими чертами лица и бледноватым оттенком кожи смотрит куда-то в стену, но не на своего горе-любовника, стараясь не думать о том, зачем они явились в эту комнату. Он боится слегка, переживает по поводу правильности их действий, этой скрытности от двух крупнейших организаций и своей страсти к этому наглому парню, без коего жизни не лицезреет, все время стараясь быть рядом.       — Ну же, Чу~я! Давай же, я устал ждать, — темноволосый недовольно надувает розово-бледные губы, скрещивая руки на груди, даже не заботясь о том, чтобы заранее снять верхнюю одежду — излюбленное и сильно приевшееся пальто.       — Достал! — рыжий рычит, вспыхивая сильнее, от чего его милые небольшие кончики ушей покраснели до безумия сильно, только раззадоривая игривое состояние юноши напротив. — Глупый суицидник! — Накахара скидывает верхнюю одежду на близстоящее кресло, толкая Осаму в грудь.       Детектив наигранно поддаётся толчку, опадая на чистые простыни их постели на эту ночь. Кто знает, где они в следующий раз захотят провести время в обществе друг друга.       — Ого! И что же ты собрался делать, Чуечка? — Осаму лежит, оперевшись на локти сзади, взирая снизу-вверх на своего ненаглядного любовничка, ехидно прикусывая нижнюю губу и шире раздвигая колени в стороны, предоставляя широкий обзор на свои немалые достоинства ниже пояса.       Песочные полы пальто разлетелись по постели, неряшливая челка мешает, прикрывая взор несколькими тонкими прядями, залезавшими в глаза, заставляя жмуриться и внутренне злиться этой беспардонности. Детектив усмехается, приклоняет голову к груди сильнее, скрывая свои горящие от желания глаза и сдерживая новые порции усмешек в сторону неопытного в этом деле мафиози, который привык только к убийствам и приказам со стороны босса, но никак не строить из себя прекрасного романтика, знающего толк во всех этих причудах любовной лирики. Чуя не тот пай-мальчик, который будет изображать не пойми кого, стараясь угодить всем тем, с кем он общается. Он не такой: убивать легче, нежели приклоняться пред страстью, бушевавшей между ними с самого первого дня из знакомства.       Рыжеволосый хмурится, руки в кулаки сжимая, от чего изящные синеватые вены обвивают его тонкие кисти, переплетаясь чуть выше запястий, уходя под кожный покров. Чуя краснеет сильнее, старается держать своё недовольство по поводу поведения детектива внутри себя, но только гулко сглатывает, откидывая голову назад, открывая своему любовнику вид на мускулистую шею. Осаму с силой прикусывает нижнюю губу от столь сексуального вида, но держит себя в руках, так как обещал сегодня быть... снизу.       — Боже! Может, ты поторопишься? Иначе я больше... — Дазай не договаривает, ощущая еле весомую тяжесть на своих коленях. — Какой ты шустрый, — темноволосый окончательно ложится на белые простыни, кладя свои ладони на накаченные бёдра мафиози, слегка надавливая, вызывая у того недовольный рык. — Только в постели не будь таким шустрым, хорошо, Чуечка?       — Я тебя убью! — Накахара злится, челюсти крепче стискивает, обхватывая ладонью тонкую шею детектива под собой, сдавливая, надеясь хоть таким образом внушить страх перед собой этому окончательно покончившему со своими мозгами суициднику.       — Ахах... — заразительный смех разносится по небольшой комнатке эхом, пугая даже подслушивающего за стенкой Ацуши, который прикрывает ладонью рот, чуть не выдавая себя и своё присутствие в целом.       Юноша с огненными волосами не выдерживает, сдавливает шею ненаглядного сильнее, впиваясь в губы страстным и до одури жадным поцелуем с металлическим привкусом. Прокусил губу, думает Чуя, вторую руку запуская в темные шелковистые волосы наглеца, оттягивая их назад, вынуждая откинуться, предоставляя полную свободу над телом. Рыжеволосый посасывает, причмокивая, верхнюю губу своего личного детектива, высвобождая шею из бескислородного плена. Верхние пуговицы накрахмаленной рубашки расступаются под натиском длинных пальцев мафиози, медленными темпами доводящего до худого торса, по которому он круговыми движениями очерчивает еле видные кубики пресса, цепляя ненароком ткань светлых брюк.       — Играешься, негодник? — Осаму хрипит, перемещая свои ладони на аккуратную талию парня, сжимая до явных синяков, которые вскоре расцветут узорами на бледной коже, но их никто не увидит, кроме них двоих. И только под покровом ночи.       — У тебя научился, — Чуя усмехается, прокашливаясь, прочищая горло. — А теперь молчи, тебе можно только... — мафиози оставляет невесомый чмок на тонких бледно-розовых устах, поцелуями спускаясь к шее, перевязанной белыми бинтами. — Стонать... — Накахара усмехается, обхватывая своими горячими губами сильно выпирающую ключицу, начиная посасывать, оставляя характерное покраснение после своего действа, которое через несколько часов расцветёт розой в этом месте.       Светловолосый, сильнее прижимаясь к стене, начинает слышать своё гулко стучащее сердце и текущую по жилам и сосудам кровь, задерживая дыхание, стараясь не упустить ни одного момента, которые происходят между этими двумя противоположными людьми, решившими соединить себя некими скрытыми от посторонних глаз узами. Он упирается ладонями в стену, переминаясь на коленях, стараясь избавиться от отёка и онемения, но выходит весьма ужасно...       — Ах... — за стенкой слышится первый приглушённый стон, сорвавшийся с бледных губ, отчего прочие проблемы уходят на второй план, когда появляются первые задатки того, что уже давно проигрывается в его чистой, но затуманенной алкоголем голове. В таком состоянии он позволяет себе мыслить грязно, нестандартно и грешно, не переживая о совести, дремлющей в самой груби его души под чудотворным эффектом алкогольного опьянения.       — Так-то лучше, — низким басом глаголет Накахара, прикусывая взбухшую горошину, смачивая ее и иногда оттягивая, доставляя юноше под собой своеобразные эмоции и странное удовольствие.        Осаму мечется, старается изменить ход событий, но Чуя уже надавливает собой на выпирающий бугорок в штанах, проезжаясь по нем своим тощим задом, имитируя движения секса и извиваясь, подобное змее, демонстрируя всю свою пластику и элегантность действий.       — Не так быстро, сладкий, — мафиози сладко улыбается, слишком приторно и сахарно даже для него самого, но остановиться не в состоянии, медленно расстегивая ширинку на брюках горе-любовника, приподнимаясь и приспуская их, дабы высвободить из тесных оков уже давно пробудившийся член средних размеров: он не слишком большой, но и не маленький — в самый раз, чтобы довести до исступления этого рыжего проказника и заставить кончить с фейерверком в очах океанской синевы. — Ты уже такой мокрый... — рыжеволосый хрипит, надавливая большим пальцем на дырочку уретры, размазывая небольшую каплю естественной смазки, массажируя будто, доводя до метания по белым простыням самоуверенного в себе суицидника.        — Прекрати, — Осаму больше не может терпеть, он кашляет, хрипит, прикрывает ладонью глаза, чтобы не показывать мольбы в них о том, что он уже готов к дальнейшим действиям, но этот негодник явно задумал немного поиздеваться.        — Не ты ли всегда издевался надо мной? — Чуя хищно улыбается, проводит языком по пересохшим, слегка шершавым губам, приподнимаясь над Осаму и придвигаясь ближе к нему, чуть задевая плотной тканью брюк вставший орган своего ненаглядного. — Пришла моя очередь отыграться на тебе за все, гребанный суицидник!       Упираясь задницей, обтянутой чёрной кожей штанов, Накахара трется, издеваясь над возлегшим под ним юношей, доставляя не только дискомфорт от ноющей боли в члене, но и некую каплю удовольствия, испытываемую этими незамысловатыми фрикицями. Он хочет. До боли жуткой хочет вставить Чуе по первое число, чтобы до искр в глазах выбивать из его крепкой груди стоны, ласкающие слух, но не может... Осаму обещал возлечь самостоятельно, ощутить все те мучения, которые испытывал рыжеволосый мафиози, чтобы знать, как тот себя чувствует, когда просит либо о пощаде, либо о скорейшем начале соития, чего, конечно же, Дазай даёт не сразу, медленно растягивая своё удовольствие, потакая своим грязным желаниям.       — Прочувствуй все то, что испытываю я, — мафиози наклоняется над дрожащим телом, аккуратно проводит кончиками пальцев по бледной, истерзанной многочисленными попытками умереть, коже, невесомо касаясь, пробуждая новые волны мурашек пробежать поверху, заставляя вздрогнуть. — И вообще, мне надоело быть снизу, я могу достойно показать себя и в роли... — Чуя усмехается, приклоняется ещё ниже, задевая своим носом его, зубами хватая нижнюю губу, оттягивая, на выдохе произнося, заканчивая свою тираду: — в роли доминанта. Я могу быть в его шкуре.       Тяжесть чужого тела исчезает, оставляя после себя некую опустошенность в душе, некую безликость и блеклость отсутствия интимной близости. След пустоты мгновенно испаряется, когда где-то сбоку слышится шуршание одежды, а после родное лицо рыжеволосого появляется также незаметно, как и исчезало, оставив неприятный осадок.       — Продолжим? — Накахара задаёт риторический вопрос, слегка вздрагивая от холода, пробежавшего по нагим хрупким плечам.        — Тебе холодно? — Осаму смотрит сквозь завесу чувств, сквозь этот туман страсти, мешающей рационально размышлять в подобной ситуации, но оно и ни к чему. Сейчас важен лишь самый главный момент.        — Я, по-моему, запрещал тебе разговаривать, — рыжеволосый злится, резко обхватывая член горе-любовника за своей спиной, крепко сжимая, давя большим пальцем на истекающую естественными соками дырочку уретры, размазывая по гладкой багровой головке, схожей с сахарной ватой на вкус, но слегка с солоноватым послевкусием. Чуя не раз брал его член в рот, но никогда до этого самого момента не был сверху.        Дазай вздрагивает, хватается руками за белые простыни, сминает их небрежно, стараясь стоны, застрявшие в горле большим и неприятным комом, сдерживать, лишь бы не создавать лишнего шума. Они ещё не знают, что уже давно раскрылись, позволив чужим ушам за стенкой подслушивать интимные подробности их личной жизни, которую они так тщательно скрывали ото всех. Бледные уста детектива кровоточат ужасно, местами щиплют, но грызть их и кусать он не в состоянии перестать: он боится своих собственных звуков от экстаза, витающего в воздухе, подобно кислороду, питающего все жизненно необходимые органы человеческого организма.        Чуя доволен. Он злорадно улыбается, растягивая губы широко, демонстрируя ослепительно белые зубы с едва выпирающими клыками. Его член давно встал, касаясь головкой собственного живота, но дать слабину или повестись на просьбы этого гребанного суицидника он не может так просто, ещё некоторое время дразня дырочку уретры, измазав все пальцы в соках любимого.       — Ты невыносим, — Накахара шипит, обхватывая одной рукой половинку своей задницы, приподнимаясь, помогая себе спокойно сесть на член Осаму, который выгибается, чувствуя облегчение от действий, коими Чуя занимается.       Член, увитый зелено-синими венками, словно на исписанном орнаменте, постепенно погружается в анус, полностью исчезая в нем благодаря помощи со стороны. Мафиози хрипит, морщится от размеров, но верно и тягуче медленно принимает в себя, застывая на некоторое время, давая возможность привыкнуть к чувству заполненности, которое он хотел ощутить с самого начала этого чудесного вечера.        В воздухе стоит ужасный запах пота, исходящий от двух мокроватых тел, но это не может отвлечь их от следующих действ интимного процесса, а адреналин в крови из-за общей тайны придаёт больше энергии и сил.       Детектив вдыхает полной грудью, когда Чуя начинает аккуратно двигаться, упираясь руками по обе стороны от головы Осаму, склоняясь в страстном поцелуе, сплетая извилистые языки в горячем танцевальном поединке за первенство в этой нервной, казалось бы, схватке. Медленно, будто танцуя стриптиз, он двигает задом вперёд-назад, не выпуская член юноши из оков своего ануса, внутри кажущегося извилистой тропинкой кожи, только влажной, слизистой и до ужаса голой и нежной. Осаму шипит от бездействия, стараясь уложить свои ладони на изгибающуюся талию своего парня, но тот ловко перехватывает перебинтованные запястья, утыкая в мягкую перину.       Склонившись над лицом любимого себе и своей душе парня, эспер переходит к более уверенным действиям в плане секса и руководства в роли доминанта, ускоряя темп, но все еще удерживая детородный орган внутри себя, наслаждаясь незабываем чувством заполненности, а не той пустотой, которую он испытывал всегда после легкого, но жёсткого перепихона с ним. Дазай любит неистово, издевательски долго, но жестко и быстро, вбивая в кровать бедного парня под собой, остервенело вдалбливаясь в хрупкое тело рыжеволосого, и, как дикий зверь, оставляя после себя только красные следы от больных ударов по округлым ягодницам и ярко-фиолетовые засосы, наутро отдающие болью по всем местам их размещения, а не только в области зада. А Чуе хоть раз хочется подольше доставить себе комфорта во время их соития, поэтому он нагло сдерживает тонкие запястья в своих руках, словно в оковах, утыкаясь лбом в его лоб, иногда увереннее оставляя больные отметины в виде укусов на чистом теле, за исключением ранений от причинения боли самому себе в надежде покончить с собой.       Дазай не выдерживает, переставая истязать бедные окровавленные уста своими зубами, на выдохе издавая сладостный для ушей рыжеволосого юноши стон, вливающегося в стены, как вода в сухую салфетку, проникая внутрь, доходя до самого ядра мозга Ацуши, который не сразу понимает, что к чему, но когда до него доходит, то он краснеет сильно, ощущая внизу живота приятно тянущий узел от представления в своей голове эротических фантазий с этими двумя, не видя, в какой они именно позе сейчас. Выпитый ранее алкоголь явно даёт возможность размышлять не так, как бы он раздумывал на свежую и трезвую голову. Только он точно знает, что этой информацией надо будет с кем-то поделиться, чтобы кому лишнему не сболтнуть эту сокровенную тайну. Рюноске — отличный вариант, думает Ацуши, когда из раздумий вытягивает силком очередной стон за стенкой.        — Какой ты податливый ублюдок, оказывается, — ухмыляется Накахара, приподнимаясь над своим ненаглядным, начиная буквально скакать на члене, позволяя этому перебинтованному нахалу видеть, как тот ловко выскальзывает из тела мафиози, перепачканный вязкой спермой, вновь исчезая внутри розоватого ануса.       Позволяя видеть, как вставший орган Чуи сильнее покрывается взбухшими венами, подскакивая и оседая при каждом новом движении, норовясь вот-вот выплеснуть струю естественной природной смазки прямо на него любимого; позволяя видеть покрасневшие щеки Накахары, приоткрытый рот, из коего наружу рвутся приятные для этого действа звуки, прикрытые от удовольствия голубые очи и подрагивающий носик.       — Боже... Ах... — последние скачки на члене, и Чуя опадает, опираясь ладонями в плечи детектива, тяжело дыша, дрожа всем телом, сжимая орган внутри себя и принимая все соки, выплескиваемые им наружу.        Тяжелый запах мускуса и пота перемешался в воздухе комнатушки, выталкивая кислород. Два мокрых тел, дышащих полной грудью ароматами секса, усмехаются друг другу, вновь сталкивая языки в пылающем танце за первое место. Накахара умело орудует своим языком после некоего опыта в виде сосания члена, проходясь им по ребристому небу, ровным рядам зубов, задевая выступающие клыки, иногда касаясь розового мокрого языка своего соперника в этой схватке, в конце оттягивая нижнюю губу, прикусывая слегка, заставляя чуть затянувшиеся ранки раскрыться, выпуская новые капельки крови наружу.       — Ненавижу тебя, — прерывисто шепчет мафиози, не торопясь вытаскивать из себя член Осаму, уже чувствуя, как белёсая, до жути вязкая, сперма вытекает, скатываясь вниз по накаченным бёдрам.       — Все для тебя, мой сладкий коротыш! — Дазай улыбается широко, получая легкий толчок в грудь, а после чувствует умелые уста своего личного дьявола похоти вновь на своих губах, измазанных кровью.

***

      Посторонние шумы стихают в его голове, уходя на задний план. Кажется, будто вокруг и нет никого: только он и его фантазии от услышанного, произнесённого вслух сокровенного таинства, которое явно должно было остаться между теми двумя, но не выноситься на обозрение молодого поколения.       Выпитый алкоголь не позволяет понять реальность, а люди, снующие туда-сюда, замедляясь, как в режиме замедленной съемки, вовсе останавливаясь, застывая, словно статуи под руководством архитектора.       — Эй, Рюноске, ты в порядке? Нет, он не в порядке. Ему явно необходима скорая помощь или психолог для понятия, осознания и принятия услышанного только что. Верить в такое сродни сумасшествию, но и выдумать подобное этот невинный и не оскверненный грехом ребёнок просто не мог — даже не додумался бы. Сейчас мир пред ним перевернулся с ног на голову, образы размываются, а голос со стороны искажается, почти не доходя до ушей юного мафиози, от чего он остаётся погружённым в свои размышления, не замечая прилившей крови к щекам и краснеющих кончиков ушей.       — Рюноске, ты как? — Ацуши сдерживает рвотный позыв, привставая и хватаясь за плечо врага через стол, встряхивая, но даже этот манёвр не приводит его в чувства.        Светловолосый встаёт окончательно, держась за края стола, чуть не сбрасывая с его поверхности пустые бокалы из-под выпитого спиртного. Он мелкими шажками доходит до места рядом с Акутагавой, прижимаясь к напряжённому телу.        — Эй, приходи в себя, — Тигр шепчет прямо в ухо, невольно пугая мафиози, от чего тот вздрагивает непроизвольно, с маньячным взглядом оборачиваясь на молодого детектива.        — Да... Но...       — Но?.. — Ацуши старается вытянуть из него хоть каплю здравого смысла после увлекательного рассказа, хоть долю нормальной речи и сознание, но пугается, слыша то, чего точно не ожидал никогда в жизни услышать от этого угрюмого и хмурого человека.       — Я хочу их подслушать... — Рюноске обреченно прикусывает нижнюю губу, заостряя на ней внимание Тигра, который непозволительно для себя сглатывает гулко, проводя языком по шершавым губам, смазанным алкоголем. — А лучше — посмотреть, как это...       Кивок. Единственное, что может позволить себе молодой детектив, совершенно не осознавая конечной фразы сидящего рядом собеседника, но когда смысл доходит, то туманная завеса спиртного вновь прячет в своих объятиях здравые думы, заставляя снова кивнуть, а после — усомниться в своей ориентации по поводу себя и пробудившихся чувств к этому человек.