Солнечный

«Америка — солнечный мальчик», — шепчут люди и страны, восхищаясь державой издалека. Отчасти это правда. Хотя бы потому, что ночь и темноту США не переваривает. «Америка весёлый и жизнерадостный», — но на это сверхдержава молчит. «Америка такой сильный и стойкий! Я хотел бы быть похожим на него». ... и все ещё молчит. На неудобные вопросы и слова всегда же комфортнее не отвечать ничего, верно? Аме не уверен. Все ждут от него чего-то великого, большого. Все ждут от него руки помощи при военных действиях, стремятся заключить союз и наладить торгово выгодные отношения. Так стремятся урвать хоть малых кусок желанного, что совсем не замечают вымученной грусти в глазах Штатов, очаровательно-поддельной радости. Грусти. Досады. Но не слез. Нет, Аме теперь не имеет права на эту сладкую слабость. Нет, не тогда, когда на него вот так ожидающе смотрят. — Америка, я правда так тобой восхищаюсь. Я хотел бы стать твоим другом, можно? Если быть честным, США немного... устал от всего этого. Но он все равно натянет улыбку, от шалящих нервов поправляя очки. — Для тебя — всё, что угодно, sweety. На лицах такое лицемерие. Парню немного тошно от этого, хотя бы потому, что он знает, что ему до этой показушной идеальности, как на велосипеде до звёзд. Америке тошно от мира, судьбы и себя. США быстро уходит прочь, сглатывая комок в горле и затыкая им вопли души. Он идёт, он приветливо машет рукой знакомым, он поскорее хочет вернуться домой, туда, где никто не видит, не слышит. Но ноги против воли ведут совершенно в другую сторону, и Аме не сразу осознает, что стоит у порога квартиры Рашки, прерывисто стуча в старую дверь. Россия как-то подозрительно быстро появляется перед взором, всё такой же высокий и немного этим бесячий. И солнечная улыбка спадает с губ американца. При России можно и не притворяться — он знает его, дьявол, так же хорошо, как цены на алкоголь. Росс хмуро провожает заходящего в квартиру Америку взглядом, просто без слов спрашивая: «Снова?». И сердце Аме так привычно защемляет. Не в первый раз он приперается именно сюда именно тогда, когда в грудной клетке скребут котята. И всегда (Понимаете? Всегда) Федерация умеет его как-то успокоить. Не только предложением прибухнуть, но и нежной хрипотцой голоса, ласковой сталью глаз. Россия... такой настоящий. Не делает комплиментов в поисках выгоды, не игнорит его существование — посылает к чертям почти каждый раз, как только видит, и от этого США весело и одновременно грустно. Америка кивает на неозвученный вопрос русского, и прежде, чем тот открывает рот, бормочет: — И вовсе я не сильный. И Россия как-то сразу всё понимает. Вот без этих неловких вопросов вроде «что случилось?», но с характерной ему флегматичностью. — Может, ещё скажешь, что тебе снова нужна забота и внимание? — ага, но словесной поддержки сейчас от России почти никакой. Но Аме не может винить его за это — знает ведь, что этот колючий русский ёжик все равно в трудные моменты рядом, несмотря на все свои жалящие в самое сердце слова. Он всё-таки по-другому и не умеет сказать, что переживает. — And hug, — вообще, США надеялся, что Росс как обычно не поймет его американскую речь. Федерация же недолюбливает все эти разговоры на английском... и фастфуд тоже не любит, но ведь жрет. — Ага, хаг. Конечно, — с недовольным прищуром фыркает Росс, и у Аме невольно расцветает на лице улыбка от этого русского акцента. Но и в душе некое ликование — ха, Россия же не любит, когда Штаты слишком часто переходит на свой язык. Бесить Россию — как ещё один способ расслабляться. — Хаг, — зачем-то повторяет русский чуть тише, смакуя буквы и будто что-то вспоминая. США удивлённо застывает, замечая растущую в геометрической прогрессии лукавую ухмылку Федерации. Что этот русский задума- Торс Штатов обхватывают сильные руки русского, и парень чувствует, как его пятки медленно отрываются от пола, как высокая до этого момента макушка становится ближе. «Раша поднял меня на руки. Раша. Меня. На руки». В голове Штатов быстро сменяют друг друга мысли. Он пытается освободиться, оттолкнуться, но обнимашки России по-медвежьи цепкие, и холодный нос (Боже, что ты творишь, остановись) утыкается прямо в ключицу. Ох, Федерация обладает исключительной способностью находить эрогенные зоны. На косточках ключицы США чувствует ласковый поцелуй, слишком невесомый и эфемерный, чтобы парень мог точно сказать, был ли он вообще. В любом случае Америка забывает, что значит д ы ш а т ь. — WTF, РАШ? — помягче выразиться не вышло. Да и как тут пытаться трезво мыслить? Это так банально, но непосредственная близость сверхдержавы буквально пьянит. — Объятья. Сам же попросил. И вот только не смей распускать нюни по поводу того, ради чего ты сюда пришел снова — это не сто́ит тебя и... да, тебя. Просто не сто́ит. США немного в ступоре. Вот совсем чуть-чуть, ровно настолько, насколько можно в нем находиться, когда тебя сжимают такие крепкие руки, когда приятный аромат чужого тела щекочет нос и когда собственные пальцы мягко гладят торчащие из-под свитера лопатки. До чего ты докатился, м, Аме Россия? «До того, до чего должен был докатиться уже давно». — Ты реально мастерски притворяешься, что всё хорошо, красиво улыбаешься. И, знаешь, пусть я не видел твоих настоящих эмоций, я уверен, что... Архг, короче, просто знай, что я все ещё хочу услышать твой классный смех. И Россия щекотно прикусывает бледную кожу ключиц. Чертов соблазнитель. Аме действительно смеётся. Хрипло, с непривычки, но искренне, правда искренне — так, как не смеялся уже очень давно. Солнечный мальчик устал светить. Но это не значит, что он не сможет подарить тепло родному пофигистичному идиоту.