Пиламайа

***

      Кукурузное поле тянется бесконечностью, хлестко бьет по лицу высокими стеблями и не дает пройти, а солнце нависает сверху и палит, палит, палит. Чонгук морщится — капля пота срывается с его носа вниз, и жар от нагретого воздуха опаляет его лицо еще сильнее.       Ноги его слушаются плохо — он перебирает спешно, путается в прутьях, неосторожно наступает на початки и едва не катится вниз, но лишь болезненно выдыхает и останавливается.       — Черт, черт, черт, — он в безысходности ругается и, восстановив равновесие, осторожно отрывает руку от своего бока. И спешно закрывает обратно. — Твою ж…       Ладонь в липкой крови, рана гонит его на одном адреналине, ведь признать слабость в теле означает принять эту слабость. Но за ним целый хвост погони вооруженных солдат, приказ у которых Чонгук предпочитает не слышать более никогда.       Раздается выстрел.       Чонгук пугается, вздрагивает и рушится вниз. Сухие палки впиваются в него, как стрелы, он слышит треск от поломанных стеблей, чувствует запах сырой земли, травы и цветов. Замирает.       Землю сотрясает топот лошадей, не меньше трех, если навскидку, а потом знакомый голос рапортует откуда-то сзади:       — Он не мог далеко уйти! — ржание коня и громкое надсадное дыхание. Да уж, они потратили немало сил, чтобы догнать его. — Болваны! Чего вы ждете? Найти его! И привести его живым или мертвым ко мне!       Чонгук крепко жмурится, слыша лошадиный топот откуда-то слева. Приступ боли возобновляется огненной пульсацией, и он, честное слово, даже не представляет, как будет вставать. Лучше бы он согласился поехать с Хосоком в центральное отделение — патрулировали бы города, охраняли мосты и проверяли доверенности. Не пришлось бы тогда глотать пыль от прерий и жевать солому на обед, как гончим лошадям, не пришлось бы по тревоге подскакивать и выезжать на границу, не пришлось бы ехать в этот дурацкий форт и геройствовать.       Наверное, кровь пропитывает землю, если он перекрывает рану недостаточно плотно. У него нет времени оказать себе первую помощь, и, по всей видимости, времени у него в принципе остается до обидного мало. Чонгук делает глубокий вдох и вспоминает, ради чего все было задумано.       — Вы идиоты!       Он открывает глаза и видит бесконечную череду кукурузных стеблей перед собой. Ветер разгоняет шелест откуда-то сверху, солнце сюда не достает, а земля не такая уж и мокрая — пыль все равно поднимается вверх, если подуть посильнее.       Я так устал, думает Чонгук, я так чертовски устал. Интересно, узнает ли об этом мама, как сильно она будет винить себя за это (ведь она будет, Чонгук-то знает), что будет с его братом и в порядке ли он, живой ли вообще. Устроен ли Хосок, позвал ли на свидание ту милую девушку и выиграл ли в покер в тот вечер, когда писал об этом в письме.       Мысли перекраиваются в монолитный белый шум, кажется, похожий на ветер. Кукурузное поле затягивает в свою бесконечность, и Чонгук с облегчением слышит, как чужие лошади уходят в другую сторону. Было бы здорово, будь он спасен.

***

      Чонгук слышит чей-то голос, когда приходит в себя. Понимания, что с ним произошло, нет, и открыть глаза он не может из-за навалившейся на него слабости. Требуется еще некоторое время (скорее всего, он снова заснул или просто вырубился), прежде чем он вспоминает, что был ранен и оставлен умирать в кукурузном поле.       Он пробует открыть глаза, но свет настолько сильный, что из глаз льются слезы.       — Что…       Он не может продолжить фразу — у него нет голоса, вместо чистого звука вызывается лишь хриплый воздух, и Чонгук давится кашлем. Слезы щекотно катятся к вискам, но это ощущение смывается режущей болью в боку.       Ему помогают откашляться, приподнимая голову, а затем укладывают обратно, и теперь Чонгук видит перед собой свисающие бусы. Много разноцветных каменных и костяных сколов склонившегося над ним человека.       Человек выпрямляет спину, и теперь Чонгук встречается с ним взглядом. Его в один миг обдает кипятком ужаса, когда он понимает.       Его страх воздушной заразой передается и другому, оба отшатываются друг от друга. Чонгук, не зная себя от паники, резко садится и изо всех сил старается сориентироваться, быть может, найти оружие, чтобы обеспечить себе защиту, но, так ничего и не найдя, обреченно замирает.       Другой замирает тоже.       Треск от костра. Темно ведь, это от огня у него слезы?       Индейцы — это народ варваров и хладнокровных убийц, которые не понимают их языка и живут по диким законам, не поддающимся осмыслению. Чонгук, окончив военные курсы, пройдя не одно военное сражение и заслужив свое звание молодого офицера, очень хорошо осведомлен о том, что это за народ и каких примочек от него можно ожидать.       Индеец (а это, несомненно, был он) все еще стоит, подняв руки, будто уклоняясь от удара. На короткое мгновение Чонгуку становится даже стыдно — так выглядели беспомощные женщины, желавшие укрыться от замаха непреклонного врага Черного солдата, но он быстро берет свои эмоции под контроль и пытается спросить:       — Я в плену? — тишина. — Со мной было мое оружие. Где моя сумка?       Голос с каждым вопросом становится крепче. Чонгук бегло осматривает комнату в надежде найти хотя бы свою сумку, ради которой он жертвовал жизнью, убегая от разъяренного врага.       Индеец, подождав, медленно опускает руки, и Чонгук видит, что перед ним стоит не закаленный вождь или какой-нибудь важный воин, нет — перед ним жмется всего лишь молодняк. У него черные волосы, убранные назад, и несколько перьев на затылке. Он почти обнажен — на нем набедренные штаны с какими-то плетеными вставками, цветные бусы, погремушки и малость краски на лице.       У индейца очень любопытные глаза — он смотрит на Чонгука с таким же вниманием. Это стопорит, Чонгук пробует наладить связь снова:       — Ты говоришь на моем языке? — и пробует переформулировать. — Ты меня понимаешь?       Индеец, видимо, каким-то шестым чувством ловит сигнал о ложной тревоге и заметно расслабляется. Чонгуку это не нравится — он даже спину выпрямляет и выглядит при этом довольно гордым. Делает шаг вперед, боязливо, но делает. Чонгук инстинктивно отодвигается назад.       — Не подходи.       Индеец все равно ступает ближе, и Чонгук повторяет:       — Не подходи!       — Твоя рана.       Они говорят в один момент. Чонгук даже теряется, потому что не ожидает услышать ничего в ответ, но до него с запозданием доходит суть. Он опускает глаза на свой живот.       Какая-то странная повязка вместо бинтов, но на ней проступает свежая кровь, его кровь, и не нужно быть научным деятелем, чтобы сделать вывод — виноват он сам. Индеец оказывается совсем близко, и в поле зрения попадают его руки, но трогать его он не решается. Чонгук напуган.       — Я помогу, — говорит тот. — Я перевязал рану. Я помогу.       Он говорит с паузами, так, будто бы Чонгук недалекий идиот. С некоторой задержкой до Чонгука доходит, что его медлительный тон может быть связан с трудностями произношения, ведь не каждый индеец может похвастаться знаниями языка своих неприятелей. И индеец не торопит его, не прилагает сил, чтобы пойти против, ждет разрешения. Чонгук сдается:       — Хорошо.       Слышится облегченный выдох, и становится слишком много движения. Индеец без промедления подходит и садится на его постель (это шкуры животных?), берет из ящика рядом новые «бинты» и касается его пальцами.       — Не бойся, — говорит индеец, и Чонгук поджимает губы. Смотрит на него почти в упор, готовый ударить в любой момент. Это, конечно же, чувствуется — всякое животное ощутит опасность и враждебность по отношению к себе, если не пытаться ее скрыть хотя бы немного. — Ты был ранен, я нашел тебя в поле.       — Мои вещи здесь?       Чонгук сглатывает и позволяет снять наложенную повязку со своей раны. Это оказывается очень болезненным — в госпитале с этим как-то справляются получше. Поэтому Чонгук стискивает зубы и начинает дышать медленнее, задерживая дыхание до тех пор, пока тряпица не оказывается на полу.       — Твои вещи здесь, — подтверждает индеец. — Я наложу тебе повязку, но ты должен уйти.       — Не волнуйся, я не задержусь здесь по своей воле уж точно, — Чонгук прикусывает губу, когда становится совсем больно. Ему не отвечают, и на некоторое время повисает тишина.       Чонгук осматривает такого далекого жителя столь близко, у него необычные черты лица, Чонгук привык немного к другому типу дикарей. У этого горбинка на носу едва ли выражена, а губы неправильно полные. Когда он наклоняется, то видно, что волосы у него далеко не длинные, как у большинства, а срезанные настолько коротко, что едва ли возможно было бы завязать в узел. Загадкой остается то, как в них держатся резные перья и прочая дребедень, которую он себе там навязал.       Конечно, такое пристальное внимание не проходит мимо. Индеец, заметив его, как-то застенчиво улыбается и бегло поглядывает на него в ответ, но как только встречается с ним глазами, то делает вид, что ничего не было — и продолжает улыбаться дальше. При этом пытается скрыть эту самую улыбку, что выходит скверно. Чонгук устает от такого уже на третью или пятую (черт его знает какую) минуту. Но ему и правда становится легче.       — Почему ты мне помогаешь?       — Чимин.       Чонгук выдыхает:       — Я не понимаю твоего языка, ответь по-другому.       — Чимин — это мое имя.       Теперь Чимин смотрит на него без стеснения — глаза в глаза, и Чонгуку кажется, что у него началась горячка, раз лицо так разгорелось.       — Эм… ладно. Джимин.       — Не Джимин, а Чимин, — со знанием дела поправляет его Чимин, и Чонгук сдается — смотрит на него с интересом, и самая четкая мысль из всех — почему он не боится? — Ты сражался против тех Шогодайя. Я видел, как они гнались за тобой.       — Против кого?       — Шогодайя, — неторопливо повторяет Чимин. — Мы зовем так людей из океана, которые забирают наши земли. Они враги.       Выходит, Черным солдатам не рады повсеместно. Что ж, эта революция набирает обороты покруче, чем можно было бы предположить. Но враги не только те шого-кто-то-там, враги и они. Война на границе племен и городов продолжалась и будет продолжаться. Вопрос в том, что творит этот отдельно взятый индеец? Он в своем уме?       — Они выселяют вас? — все же решает уточнить Чонгук. — Что они делают?       — Они вырубают наши леса, жгут селения и убивают наших людей. Разве они делают не то же самое и с вами?       Чонгук болезненно охает, но быстро приходит в себя. Смотрит на руки Чимина и на то, как тот умело обращается с наложением повязки на его рану. Рядом с настилом из шкур стоит небольшой коробок со всякими растениями, жидкостями и веточками. Наверное, местная медицина имеет свои особые секреты. Но Чонгук подготовлен лишь по простым человеческим меркам — вряд ли индейцам дано это понять.       — Это поможет? — интересуется Чонгук, опустив вопрос ранее. — Эти травы?       — Боги тебе уже помогли — ты выжил. А это всего лишь рана на теле. Тело способно исцелять себя само.       Если сила богов в том, чтобы рана заживала сама, то не помешало бы этим самым богам об этом сообщить. Чонгук — простой католик, но даже на его шее давно уже порван крест и утерян где-то посреди одного из сражений. Вера не спасет тебя от погибели, если не помочь себе самому.       Чонгук облегченно выдыхает, когда Чимин заканчивает и отстраняется. Он не уходит, не встает, будто ждет чего-то, но у Чонгука нет даже чистой сорочки, чтобы отплатить ему за помощь — его изорвана и испачкана, висит серым куском тряпки на плече. Да и разве индейцам нужно это?       Чимин смотрит на него с интересом и ожиданием. Чонгук чувствует себя не в своей тарелке и очень, очень обязанным.       Наконец, он не выдерживает:       — Что?       — Чимин.       — Я понял, это твое…       А. Чонгук не договаривает, глядя с каким-то сомнением. У него в полку не принято называть свое имя врагу, но можно ли данную ситуацию отнести к особенным исключениям? Это ведь не тайная разведка, не прикрытие? Да и этот парень, по сути, жизнь ему спас — назвать свое имя и одной сотой не стоит того, что сделали для него.       Прочистив горло, Чонгук принимает что ни на есть важный вид — даже спину выпрямляет, — а после протягивает руку и чинно произносит:       — Офицер Чон Чонгук. Спасибо тебе за помощь.       Чимин удивленно смотрит на протянутую руку, но так и не решается ничего с этим сделать. Чонгук ждет, пока тот пожмет ее, как и полагается делать любому добропорядочному джентльмену, но Чимин лишь по-дурацки хихикает и отодвигается еще дальше.       Чонгук неловко прижимает руку к себе.       — Эм… Я не уверен, что могу…       — Я положил твои вещи здесь. Пожалуйста, уходи.       Чонгук, сбитый с толку сменой тона, в который раз думает о том, что он, вероятно, просто шибанулся головой. Он осторожно поднимается, Чимин ему не помогает, забирает свою сумку, убедившись, что в ней все на месте (в том числе и револьвер), и после этого он кое-как поправляет свою рубашку, от которой осталось лишь название.       — Спасибо. Я…       — Уходи.       Чонгук чувствует себя очень странно, даже в какой-то степени оскорбленным, несмотря на то, что получил гораздо больше, чем мог попросить. Он неловко поднимает руку в прощальном жесте, помахав, а после приподнимает полы палатки и выходит.       Перед ним — огромное озеро с одной стороны, в котором опрокинуто ночное небо, и черный лес — с другой. Чонгук смотрит на палатку, в которой остался Чимин, она подсвечена изнутри согревающим костром, и это напоминает о прохладном воздухе снаружи.       Деревня спит, понимает Чонгук, увидев множество таких шалашей поодаль. Все они скручены замысловато и просто, с ветками, шкурами и черт пойми с чем еще, но так складно. Внезапно палатка Чимина тоже затухает, и становится совсем темно. Опасность, которая отступила, когда Чимин предложил помощь, снова возвращается с новой волной, потому что ничего на самом деле не произошло — индейцы по-прежнему злой и варварский народ, целью которого является ограбление и убийство. У них разные взгляды, культура, миры и даже боги. У них есть границы земель, у них есть соглашения и прочие законы, которые никогда не соблюдаются. Эта война — бесконечна.       Но все-таки кое-что изменилось, понимает Чонгук, выйдя из густого леса в кукурузное поле, которое еще несколько часов назад казалось непреодолимым.       Чонгук стоит у протоптанной дороги, мыском сапога поддевает зрелый кукурузный початок. И вдыхает холодный чистый воздух полной грудью, с какой-то особенной отвагой встречая боль в левом боку.