I will be there

Из дневника воспоминаний Гарри Дж. Поттера, участника Второй магической войны (1997 — окт. 2001), кавалера ордена Мерлина первой степени, выпускника магической школы Хогвартс (1997) 9 января, 2021

      Наверное, правильнее и честнее было написать об этом раньше — намного раньше, в последнее время я постоянно думаю об этом, — но до сегодняшнего дня я, практически никогда не уклоняясь от ответов на многочисленные вопросы журналистов преимущественно «Ежедневного пророка», «Придиры» и нового, послевоенного «Магического вестника», ещё не говорил об этом настолько прямо, насколько теперь. Сегодня.       Безусловно, события тех лет отразились в воспоминаниях многих свидетелей и очевидцев, и порой об этом вместо меня следовало бы расспрашивать их: Гермиону Грейнджер-Уизли и её мужа Джорджа — одного из близнецов, — подарившего ей двоих замечательных детей, Нимфадору Тонкс, потерявшую супруга и моего учителя и друга Ремуса Люпина в самом конце девяносто восьмого, всего за несколько дней до Рождества; наконец, профессоров Хогвартса, которые помогали всем нам, как только могли, в особенности Помону Спраут, Филиуса Флитвика, не так давно оправившегося от серьёзного ранения, моего близкого друга Хагрида, ушедшую в отставку, но ныне здравствующую мадам Помфри…       Список причастных к этой войне, вернувшихся и не вернувшихся, слишком велик, чтобы начать пересказывать его снова, но вместе с тем я не мог и не могу не отметить тех, кто защищал и поддерживал меня в эти чудовищно непростые четыре… нет, пожалуй, всё-таки пять лет.       Признаться, даже наедине с самим собой я толком не понимаю, с чего легче и с чего нужно начать.       Война продолжалась.       Иногда мне снились странно-счастливые сны о том, что первая битва за Хогвартс, вспыхнувшая подобно уходящему в небо столбу Адского пламени в самый разгар весны девяносто восьмого, была единственной, что уже третьего мая всё было кончено и Джинни, МакГонагалл, Невилл, даже младший Малфой, до самого конца не принявший свою суть, назначенную кем угодно, но только не им самим, — все они были невредимы, все плакали, смеялись, дышали, любили, заново учились жить…       Это было похоже на одну из возможных, но так и не осуществившихся реальностей, неведомо каким образом отпечатавшуюся в моём сознании, точно непрерывная серия сменяющих друг друга колдофото. Или словно маггловский фильм с выдуманным сюжетом, в который хотелось верить до безумия, до хрипоты в горле и слёз, непроизвольно подступающих к глазам.       Что всё было хорошо.       Что Волдеморт, до финальной битвы с которым было ещё очень далеко, в самом деле оказался глупцом, пребывающим в блаженном неведении насчёт последнего хоркрукса. Что, почти отправив меня в иной мир, он действительно уничтожил осколок искалеченной души. Что безоговорочно поверил женщине, в глазах которой не читался — буквально горел, горел раскалённым солнцем один только страх за сына, убитого ли Светом, укрывшегося ли от страшного сражения, убийцу ли, раненого, ребёнка… Что непозволительно долго провозглашал свой триумф, и краем глаза не глядя в сторону поверженного, мёртвого врага, что дал мне вырваться, что затем — просто немыслимо — вёл со мной беседу, упиваясь предвкушением моей трагической гибели, и что был убит заклятием, обратившимся против собственного творца.       Что всё это сошлось в одной точке.       Но этого просто не могло быть.       Война продолжалась, и за первым нападением на замок последовало ещё три. Седьмого августа. Двадцать четвёртого сентября. Одиннадцатого декабря. Сотни и сотни встающих на его защиту, десятки убитых и раненых. Новые и новые лица среди молча бьющихся плечом к плечу, знакомые, близкие, даже родные — среди корчащихся под точными, прицельными выстрелами Crucio. Среди умоляющих нас защититься, среди убитых — засыпающих вечным сном.       Земля словно горела, всеми силами отталкивая стремительно пожирающее её зло и раз за разом безнадёжно проигрывая. Мы держались, хотя внутри не оставалось ни веры, ни света, ни сил, мы будто погасли, изо дня в день считая высшим спасением вернуться в скрытый всеми существующими чарами дом, служащий чем-то вроде штаба, и временного жилища, и вечного приюта для тех, кто рано или поздно не сможет оказаться спасённым, кто не придёт, кто попросту исчезнет, в конце концов оставшись в памяти одним только каменно-бледным лицом и устремлённым в пустоту взглядом… Мы почти бездумно скользили глазами по тем, кто появлялся на пороге, тревожно вглядывались в фигуры приходящих впервые и до боли горько, отчаянно, с невыразимой надеждой и всепоглощающим страхом — в лица старых друзей.       Мы все могли умереть каждую минуту, проведённую на так называемой линии фронта — где-то между школой и полуразрушенным Хогсмидом, в домах которого всё ещё прятались люди. Пожиратели полностью заняли опустевший Хогвартс в середине декабря, и появиться там означало добровольно отправиться в логово врага, поставившего цель физически уничтожить любого, кто не признавал в их Повелителе едва ли не божество, достойное поклонения и безропотного подчинения. Мы появлялись на подступах к замку ещё до начала рассвета и превращались в циничных убийц или безмолвствующих мертвецов, безостановочно преследуя носящих метку, мы не раз приводили в дом стариков и уцелевших детей, находя их на улицах или в домах, целыми или умирающими, в сознании или в полубреду…       Война продолжалась. Мы были бессильны, когда Алекто Кэрроу — по изощрённости пыток почти приблизившаяся к мадам Лестрейндж, но спустя полтора года отравленная, кажется, кем-то из своих — бросила в Джинни заклинание, расплавляющее внутренности, и, давно охрипнув, та беззвучно рыдала от пробирающегося к сердцу внутреннего огня. Когда Нев, всеми силами желающий отомстить за неё, был всё равно что убит, подвергнувшись мучительному проклятию замедленного удушья. Мы теряли людей, осознавая, что едва ли когда-нибудь восполним каждую потерю, насколько бы значительной или незначительной для идущей войны она ни была. Может быть, предсказания ведьм, произнесённые несколько веков назад, сбывались — и новое тысячелетие вправду знаменовало собой конец всего мира…       — Гарри… — тихий сбивчивый шёпот постепенно возвращал меня в реальность. — Глупый безрассудный мальчишка, — я улыбался одними уголками губ. Ему было достаточно, теперь он знал, что со мной всё в порядке.       Стал бы я иначе торопливо, лихорадочно сжимать его ладонь?       Иногда, в редкие минуты вот такого внутреннего мира, я всеми силами проклинал себя за то, что не мог тосковать по ним всем, чьих имён уже к этому времени было слишком много, чтобы начинать перечислять вслух, чтобы просто вспоминать.       — Прости, — я почти смеялся, когда его руки ощупывали меня всего, проверяя на наличие каких-либо повреждений, прежде чем моего тела касалась волна сканирующей магии. Мне слишком хотелось вернуть каждое встревоженное прикосновение, наполняя его совершенно другим смыслом, и я знал, что всё это будет тотчас позволено, как только мы окажемся наедине и он убедится, что я в полном здравии. — Ты же знаешь, я бы не стал подставляться, если бы не…       — МакГонагалл, — глухой голос сидящего напротив, на краешке старого табурета, подсказывает: Рон. Невероятно изменившийся за какие-то несколько месяцев, уже теперь не способный даже в мыслях оставить нас, просто уйти в неизвестном направлении. Верный друг и союзник, Рон погибнет уже в мае этого года от руки Долохова, когда в очередной раз попытается его обезоружить. — Мы все видели, Гарри, и, клянусь Мерлином, никто из наших не мог подойти ближе, чем на несколько метров. Он оградил всё вокруг каким-то непроницаемым куполом. Ни у кого не было шансов.       — Ты же знаешь, Рон, — я продолжаю, когда одним движением палочки Северус исцеляет трещину в ребре. Дышать становится легче. — Я должен был…       — Он видел тебя, Поттер, ты понимаешь это? — до этого момента склонившийся надо мной, бывший двойной агент, а с момента нападения змеи и своего частичного восстановления один из нас — Северус Снейп — молниеносно срывается с места. В воздухе витают сгустки сырой, рвущейся наружу магии, и я не могу определить, кому из нас двоих они принадлежат, — до такой степени чувствуя внутри себя каждое его слово. — Он всё ещё охотится за тобой, если вдруг ты самонадеянно позволил себе об этом забыть! Одно его движение, одна секунда, одно только слово — и ты был бы мёртв!       Я вышел из укрытия, когда, появившийся из ниоткуда и внезапно столкнувшийся лицом к лицу с Минервой МакГонагалл, яростно атакующей кого-то из молодых Пожирателей, Волдеморт немедленно окружил пространство вокруг себя мерцающей полусферой и направил на женщину палочку, отчего она рухнула на землю, словно тряпичная кукла. Я не мог смотреть, как он начинает смеяться, хотя его смех больше всего походил на нервные, истерические судороги душевнобольного человека, я считал, что должен отвлечь его, я молил всех великих магов, Основателей, Мерлина, кого только знал, чтобы она была жива, чтобы мы могли спасти её, когда этот ублюдок исчезнет из нашего поля зрения. Он в самом деле был неуловим: никому не удавалось атаковать его, прежде чем он, словно смеясь над нашей предсказуемостью и слабостью, оказывался в каком-то другом месте.       Однако на этот раз Риддл вдруг изменил своим принципам, убив в одно мгновение единственным взмахом палочки, и в тот миг, когда мы смогли пробраться сквозь истаявший купол, глаза профессора были остекленевшими, без колебаний и страха принявшими в себя смертельное проклятие.       Мы просто не могли в это поверить.       Но… я не мог знать, что всё было кончено, не начавшись, когда стремительным движением шагнул из-под едва осязаемой оболочки защищающей нас магии — туда, где он действительно мог увидеть и убить меня. Я чувствовал, что должен завладеть его вниманием хотя бы на мгновение.       Вихрь аппарации увлёк меня, когда тонкие губы, больше напоминающие обтянутые бледной змеиной кожей кости иссохшего черепа, сложились в торжествующую насмешку, красные глаза столкнулись с зелёными, в точности как два заклинания в моём причудливом видении-сне, а кто-то из его приспешников внезапно бросил в меня что-то неопознанное, напоминающее одну из модификаций разламывающего кости и, к счастью, задевшее меня лишь вскользь.       В конце концов всё окончилось гораздо лучше, чем могло бы, за исключением одного — ещё одной немыслимой, ужасающей смерти. Ещё одного необратимого невозвращения.       — В тот момент он не хотел убивать меня, Северус, — я уверенно качаю головой, выныривая из собственных мыслей, словно из когда-то принадлежащего Дамблдору Омута Памяти, потому что точно знаю, что я один видел этот взгляд, будто бы говорящий: «Смотри, Гарри Поттер, вот ещё один бесконечно дорогой тебе человек, которого ты не спас по собственной прихоти. Прими свою смерть — и она станет последней, и всё будет кончено». — Он убил её, лишь чтобы я видел это, он как будто знал, что мы где-то рядом… Это было спектаклем, разыгранным для единственного зрителя, хотя всё и было как нельзя больше по-настоящему, но… он даже не пытался проклясть меня.       — Ты такой же, как и всегда, — губы мастера зелий скривились, и без того пристальный взгляд потяжелел. Слова раздавались отрывочно, сухо, но в его чёрных, словно сама бездна, глазах читалось что-то трудноопределимое и уж точно не созвучное произнесённому. — Снова пытаешься разгадать его планы и намерения, предельно уверенный в том, что он просто позволит тебе это. Что великий маг Гарри Поттер способен перехитрить Тёмного Лорда по щелчку пальцев.       — Я должен был попытаться спасти её! — вскакиваю, поскольку то, что он говорит, в действительности задевает меня, задевает что-то во мне, хоть я стараюсь не думать об этом. Ведь я действительно пытаюсь доказать ему и, верно, ему одному, что могу сделать что-то, что было бы полезнее, чем прятаться, не имея возможности оказаться на линии столкновения безо всяких сложных защитных сфер и иллюзий.       — Ты должен сохранять свою жизнь, Поттер, и никакая другая жертва не может оказаться достаточной причиной, чтобы ты настолько бессмысленно, по-идиотски рисковал собой!       Дамблдор ошибался. Я не был и не мог быть ничьим хоркруксом, потому что его создание за исключением самого акта убийства требовало определённого ритуала, а если предполагаемый сосуд вдобавок оказывался живым существом — по меньшей мере ещё троих жертв, чья кровь, взятая добровольно, служила неким проводником для осколка души, перетекающего в подготовленное вместилище. Незадолго до первого нападения на Хогвартс Северус нашёл краткое описание этого поражающего разум и воображение действа в одном из старых темномагических фолиантов, хранящихся в библиотеке Малфоев и открывающихся лишь тому, чья магия являлась таковой по своей сути, — вот почему светлый маг Альбус Дамблдор никогда не мог узнать этого, если искал информацию сам.       А, как мне было известно, он ни словом не обмолвился о хоркруксах ни в одной из бесед с Северусом, даже в том разговоре о моей участи жертвенного агнца упоминая о них как можно более размыто, чтобы его собеседник знал всё, что должен был знать, и в то же время не понимал, о каких объектах из области тёмной магии идёт речь.       Ему следовало бы понять, что после своего возрождения Волдеморт никогда не проникал в сознание своего слуги настолько, чтобы знать правду. Или всё-таки Дамблдор, хотя мне и сейчас, спустя столько лет, очень не хочется в это верить, никогда не доверял Северусу в самой абсолютной степени.       Окажись я хоркруксом, всё было бы и сложнее, и проще — но на самом деле нас с Волдемортом связывало лишь пророчество, которое по сути представляло собой некоторую неразрывную магическую нить, соединяющую тех, о ком в нём говорилось, и не позволяющую им существовать отдельно друг от друга до момента своего исполнения.       Никто из нас не смог бы уехать за океан и просто жить, забыв о своём сопернике и своей миссии, — таким образом магия словно принуждала бы нас вступить в необходимое для произнесённых провидицей слов взаимодействие, если бы мы сами этого не желали. Именно поэтому мы могли проникать в мысли и сны друг друга — любые возведённые в сознании щиты оказывались бессильны против нашего предназначения. Именно поэтому тогда, второго мая, я, ни секунды не сомневаясь, не отправился в лес, как безоговорочно желал того, дабы защитить своих друзей и соратников, — сразу за воспоминанием о разговоре в кабинете директора, которое приговорило меня к смерти, следовало ещё одно, ознаменовавшее моё спасение: как Северус стремительно и бесстрастно, боясь опоздать хотя бы на мгновение, беседовал с Малфоем-старшим, приказывая открыть доступ в необходимую секцию будто бы от имени Лорда, как труднопроизносимым заклинанием переводил всё, что оказывалось на греческом или латыни, и как приходил к выводу, отчётливо, медленно проговаривая вслух каждое сделанное заключение, чтобы — он уже в тот момент думал об этом — я мог слышать это.       Так что если бы я отправился на поляну, убеждённый в том, что это необходимо для победы Света, — все мы проиграли бы в тот самый миг, когда безжалостная Avada Kedavra коснулась моей груди. Не было бы никакого возвращения, как не было никакого «случайного», внепланового, нечаянного хоркрукса — даже из уст Дамблдора подобное звучало нелепо, словно всего лишь одна из его чудаковатых идей.       …Однако именно теперь, в эту минуту я обладал чем-то невероятно важным и настоящим — ради чего никогда не отправился бы в один из тех гипотетически возможных или несуществующих миров, где всё было иначе, где, кажется, все были счастливы. Где я, пусть даже никогда не зная об этом, просто не мог быть тем, кто я есть.       Я механически киваю, когда несколько человек спрашивают меня о сегодняшних событиях, и невольно вздрагиваю, понимая: наш дом вновь опустел, хотя если бы среди нас был тот, кто оказался в нём только вчера, то он никогда не заметил бы этого. Всегда загадочная, молчаливая Луна приветствует Рона уже в дверях: тот спешит к Мионе — просто обнять её, обещая, что всё будет, как и должно быть, что после войны они поженятся и переедут в Нору, что у них будет двое детей и мальчик непременно с именем Хьюго, в честь его прадеда со стороны отца, а дочь — такой же умной, как её мать. Луна всегда смотрит на них двоих с едва уловимой печалью в голубовато-серых глазах, почему-то напоминающих мне пронзительные, проницательные глаза покойного директора. Я боюсь и ужасно не хочу понимать, что значит эта мелькающая в них грусть.       Вскоре после победы у Луны родится ребёнок, но через три с половиной года она неожиданно угаснет, и никто не догадается, что причиной тому — безотчётная, но непереносимая тоска по отцу, убитому Пожирателями в самом начале войны. Она назовёт мальчика Ксенофилиусом — и через восемь лет мистер Скамандер, помнящий мать молодой и бесконечно мудрой, станет студентом Рэйвенкло.       Однако теперь, в едва наступившем девяносто девятом, мы не знаем и не можем знать, что случится с нами спустя годы, спустя месяцы, спустя секунды.       Уже сейчас мне ужасно не хватает их всех — Ремуса, Джинни, вечно восторженного, так и оставшегося почти по-детски наивным Колина Криви, даже Хорька, за попытку передать нам что-то стратегически важное, за подозрение в предательстве и обвинение в недостаточной верности без промедления убитого тётушкой Беллатрикс, которая окажется мертва лишь за четверть часа до последнего развоплощения Волдеморта, — и я успокаиваюсь, окончательно приходя в себя, только когда тонкие холодные губы словно вычерчивают на моём лице все недосказанные слова, согревая и согреваясь, и мы вжимаемся, вплавляемся, прорастаем друг в друга с такой неистовой силой, будто в этом самом и заключена наша главная задача, наша победа, вся наша жизнь.       Лёгкий скрип половиц как будто выдаёт чьё-то невидимое присутствие, хотя я знаю, что никто из находящихся в доме не стал бы следить за мной или за ним, даже если бы Северус не запечатал дверь запирающими чарами, прежде чем снова приблизиться ко мне. Он лишь мгновение всматривается в дрожащую пустоту — но я не позволяю ей беспокоить нас, пусть даже пару секунд.       Мне легко и спокойно, когда мы — мы оба — загнанно дышим, сплетаясь в нечто нераздвоимое, когда безмолвно прощаем друг друга — каждый за что-то своё, за несдержанность или неосторожность, необдуманность или непонимание, настоящее или прошлое. Когда его взгляд наконец наполняется теплотой, пусть спрятанной, затаённой на самом дне, когда оба долго молчим, будто знаем, что завтра, сегодня, сейчас всё оборвётся, что что-то разделит нас непреодолимой стеной — и никто никогда не вернётся туда, где мы существовали.       Но чувствуя ли окутывающую обоих магию в момент наивысшей близости, или просто стоя друг перед другом, или так и не разомкнув рук после будто украденной у предсказания встречи, мы нестерпимо хотим заверить друг друга в том, что останемся в этом неудержимом, до предела коротком времени, что будем здесь спустя минуту, час, спустя год и спустя девятнадцать лет, и я запоминаю его всего глазами-руками-губами, воссоздаю в голове каждую мелочь и деталь, и он целует меня обречённо-яростно, опуская щиты, открываясь, почти выплёскивая себя самого, а я отвечаю, вновь и вновь цепляясь за его плечи, без слов произнося самое главное, и улыбаюсь ему — одними уголками губ.       …Лишь потом, когда, почти проиграв в длительной и невообразимо изматывающей схватке, я всё-таки уничтожу Волдеморта, лишь когда стану убийцей — я в ту же секунду вернусь в дом, с трудом держась на ногах, и увижу много-много знакомых и незнакомых лиц, но так и не отыщу его, провалившись в забытье, которое вскорости сменится жаром и не менее изнуряющей слабостью. Это покажется смешным — но я почти умру от простой лихорадки, после того как наконец повергну Тома Риддла. В нескольких не слишком известных газетах даже поползут в высшей степени нелепые слухи о том, что Мальчик-Который-Выжил-Снова мёртв, прежде чем я дам опровержение, как только приду в себя.       Я не увижу его, когда только спустя несколько месяцев наберусь сил, чтобы выйти наружу, когда едва не ослепну от тысячи вспышек колдокамер, когда в одну секунду меня настигнет совершенно невероятное осознание того, что всё в самом деле закончилось, что мы невредимы и, кажется, счастливы, что всё будет хорошо. Что пришло время смеяться, плакать, дышать, жить, любить…       Я не встречу его даже спустя десять лет, хотя за это время приложу мыслимые и немыслимые усилия — чтобы обнаружить хотя бы малейший след. Даже Миона, в глазах которой я неожиданно разгляжу что-то очень светлое, признается мне, что теперь, наверное, практически счастлива, и я с тенью улыбки на лице сожму её ладонь, сгорая от отчаяния, злобы, бессилия и безудержно колотящегося сердца.       Я не узнаю о Северусе и на пятнадцатилетие победы. Я почти потеряю надежду и почти смирюсь, когда меня внезапно настигнет осознание: ведь мы никогда не обещали друг другу выжить, что казалось нам чудовищно абсурдным, неосуществимым ни при каких условиях. Мы обещали лишь самую малость — остаться там, в пространстве и времени нескончаемой, до безумия страшной войны, когда мы двое были непозволительно счастливы, мы все — настолько же потрясены, измучены и разбиты.       Вернуться туда, к нам, окажется поразительно легко. Гермиона, уже двенадцать лет служащая в Отделе Тайн — я отчётливо понимаю это, — без единого вопроса и уже давно зная причину, достанет мне маховик, позволяющий перемещаться на расстояния длиной в десятилетия, их новейшую разработку.       Я буду прятаться — благо, при надобности я до сих пор могу оставаться невидимым сколь угодно долго, — я буду тайком наблюдать за нами, каждый раз оставаясь незамеченным, я буду идти за ним, куда бы он ни направлялся. Я буду снова и снова возвращаться к нам всякий раз, когда Гарри Поттер будет побеждать своего ненавистного врага — в точности так, как это сделал я сам.       И, может быть, мне удастся понять, почему я не смог найти его даже спустя столько лет. Может быть, я всё-таки буду убит, или меня затянет в какую-нибудь временную петлю, или я смогу его спасти, или натолкнусь на его собственного двойника, вернувшегося туда с той же самой целью.       Наверное, правильнее и честнее было написать об этом намного раньше, но…       Я просто буду там — что бы это ни значило.

I will be there beside you through the lonely nights that fall — So close your eyes, remember my embrace. I will be there like freedom; I will find you through it all. This do I swear, I will be there.