Морок

Быстрая, едва уловимая вспышка молнии ослепительно сверкнула на полотне беззвездного неба, рассекая беспросветную тьму на краткий миг и вновь исчезая меж грозно нависающих чернильными кляксами туч. С оглушительным рокотом, с каким огромный кузнечный молот опускается на неподатливый металл, раскат грома сотряс вязкий, спертый воздух. Мгновение, и на сухую пыльную землю опускаются первые крупные капли холодной воды, тут же исчезая в недрах жаждущей влаги почвы. Пожухлые травы, устало припавшие к земле после долгой летней засухи, казалось, с вожделением поднялись, чтобы вдоволь напиться, а листья, очнувшись от дремы, тянулись прямо к спасительным громадам облаков. Изнуренный зноем мир с радостью подставил ладони под хлесткие удары струй и замер в блаженном безмолвии. Изредка звучало печальное завывание дворовых псов, но и они со временем умолкли. Все до последней улицы погрузились во тьму. Ни один смертный человек не осмеливался покинуть своего жилища, не желая гневить Бога и попадаться резвящимся на пару с бурей нечистым, которые, в отличие от людей, ночью любили поплясать да народ честной пугать. Во мраке изб матери заботливо и успокаивающе обнимали перепуганных грозой малых детей, что жались к ним, словно котята к кошке. Утомленные за целый день работ мужья молились перед Образом, дабы со спокойной душой отправиться на покой. Лишь в храмах еще виднелось золотое свечение трепещущих во мраке свечей, но и оно постепенно угасало по воле делающих поздний обход монахов. Город засыпал. Только окна царских покоев, зажегшиеся еще ранним вечером перед самым началом грозы, продолжали ярко гореть. Если присмотреться, то временами можно было заметить мелькающую ссутуленную фигуру Государя, что нервно расхаживал по опочивальне, не желая, наконец, возлечь на ложе и предаться сновидениям. Хотелось ему, очень хотелось просто прикрыть веки и позволить измученному за столько дней бессонницы разуму и телу отдохнуть. Но страх терзал сознание Иоанна. Не было у него сил и смелости потушить свет и предаться ночным грезам, ибо те представляли собой один большой кошмар. Он даже не мог уловить того мига, когда явь, погруженная вдруг в безмолвную темноту, обрастала, подобно снежному кому в ростепель, жуткими видениями из прошлого. Люди… Много людей, казненных когда-то по сиюминутному хотенью вспыльчивого Царя, приходило к нему ночами. Они кричали, ярились, проклинали Ивана, предвещая ему вечные муки в руках чертей после смерти, и даже крестное знамение и молитва Христу не всегда помогали изгнать неупокоенные души прочь. Лица призраков мелькали перед глазами неразборчивым калейдоскопом: менялись, искажались до неузнаваемости и принимали уродливые формы. Разглядеть хотя бы кого-то отдельно не выходило, и от этого Государя бросало в дрожь. Но как ни старался он вырваться из сновидения, ничего не выходило: словно железные цепи страха и злобы обвивали и пронизывали его насквозь, не позволяя сокрыться от теней прошлого. «Смотри, Царь-батюшка, что ты с нами сотворил! Сколько невинных загубил, а сам-то грешен да чужой кровью замаран!», — голоса мертвецов сливались воедино, и настоль мощен был этот гул, что Иоанн, сотрясаясь всем телом от внезапно накатывающей безысходности, закрывал уши и начинал, путаясь в словах, шептать «Отче наш…». Но эта ночь отличалась ото всех остальных, к которым Иван Васильевич уже привык, и события шли по иному пути. Так же резко, как и появились, исчезли призраки, растворяясь в серой дымке. Затихли яростные голоса. Вязкая, как болотная топь, тишина заполнила все вокруг. Настолько звенящей и неестественной она была, что невольно кружилась и болела тяжелая, словно налитая свинцом, голова. Удивительным был столь скорый уход покойников: обычно тешились они терзаниями Иоанна до первого крика петухов, бесновались и не давали спать. Немного придя в себя, Грозный решился-таки открыть глаза и осмотреться вокруг. Погруженные во мрак покои, да и только. Никого. Лишь в дальнем углу — прямо возле дубовой двери с медной ручкой — чудится вдруг Ивану какое-то резкое, неестественное движение, и в груди все ухает, больно сжимаясь. Грозный не видит ни лица, ни даже фигуры гостя, ибо окутана она густым черным туманом и будто размыта, но точно знает, что там именно Он. Пришел. Впервые за столько лет после того кровавого дня. Сидит в кресле — в своем кресле, которое лично приказал поставить в царских покоях, дабы быть рядом с Государем даже в те моменты, когда тот не занят делами народными, — и смотрит на распластавшегося по перине в ужасе Владыку пустыми бездонными глазами. Когда-то эти васильковые очи взирали с пренебрежением и ядовитой насмешкой на всех, кроме Иоанна, для коего верный Опричник всегда готов был предложить и страсть, и уважение, и даже что-то такое, что вполне можно назвать любовью. Сейчас же светящиеся во тьме огни цвета синего льда горят лютой ненавистью, а взгляд обжигает замогильным холодом. Под ним хочется съежиться, убежать и спрятаться где-нибудь навсегда, только бы не чувствовать его на себе, не ощущать, как внутри все сжимается. Иван едва открывает рот, чтобы прошептать первые строки молитвы, как Гость поднимается. Теперь уже виден Он сам во всем былом великолепии: стройный, грациозный, такой, каким запомнил его Царь много лет тому назад. Черные кудри обрамляют худое скуластое лицо, ниспадая на плечи. Грозный щурится, после чего в ужасе осеняет себя крестным знамением: по лебединой шее его бывшего слуги — прямо под адамовым яблоком — проходит багровеющая тонкая полоса, опоясывающая все горло подобно изящному рубиновому ожерелью, где маленькими каменьями — алым янтарем — были мерно стекающие к выпирающим ключицам капли крови. На Фёдоре нет одежды. Одна лишь полупрозрачная вуаль дымным маревом едва прикрывает красивый стан и по-девичьи округлые бедра, по внутренним сторонам которых тянутся кровавые потеки, но мо́лодец, кажется, даже не замечает этого. Мягкой, но уверенной поступью он движется к постели, призывно покачивая чреслами. Ткань легко соскальзывает с гладкой кожи, оголяя молочно-белое красивое тело. Оно сияет во мраке. Иоанн смотрит, не имея сил оторвать взор от столь прекрасного зрелища, и чувствует, как против воли внутри зарождается былой огонь, вспыхивающий каждый раз, стоило ему остаться наедине с Фёдором. Сие ощущение казалось порочным, неправильным и просто чудовищным во всех пониманиях, но желанным — до изнеможения желанным. Сейчас Басманов чудился еще прекраснее, чем раньше. Сказывались ли на этом годы одиночества и тоски или же дьявольские мороки были всему виной — Грозный не знал. До безобразия отстраненным и зловещим предстал Он перед Царем своим, чего раньше никогда не позволил бы себе. В глубине души Государь и вовсе не был уверен, что сей Гость — действительно тогдашний возлюбленный, а не просто порождение тьмы, чтобы его — Помазанника Божьего — в могилу свести. Однако мысль эта со временем утонула в волнах внезапно нахлынувшего жара и исступления. Будь что будет. Фёдор властно взобрался на простыни, бесстыдно касаясь Царя прохладными руками, и сноровисто оседлал ноги тяжело дышащего Ивана, чья плоть давно поднялась и жаждала внимания. Словно играясь, извивается Опричник под опаляющими ласками, всем своим развратным видом заставляя любовника невольно трепетать в предвкушении. Лицо Басманова вмиг оживает: на алебастровых щеках вдруг проступает румянец, глаза, обрамленные густыми ресницами, глядят с распутным вожделением, а пухлые губы расцветают дурманящим маком. Он тихо стонет и льнет к осторожным, будто не до конца осознанным нежностям Ивана. Руки Государя невольно направляются на упругие ягодицы, очерчивая их, оглаживая, и направляют прямиком на уд. Фёдор не противится, не старается вырваться, а, наоборот, сам настойчиво подставляется и вбирает в себя все царево естество. Внутри узко, влажно, обжигающе горячо, и Иоанн жмурится и задерживает дыхание, стараясь полностью испить из кубка наслаждения сем давно забытым мигом. Мертвецки холодная кожа Басманова и жар его чрева заставляют все тело сладко содрогнуться. — Феденька… — бессознательно шепчет Государь, оглаживая ладонями впалый живот и бока. Случайно задевает замаранными в запекшейся крови пальцами темнеющие бусины сосков и прикасается к выпирающим косточкам ребер. Тот покорно сидит, ожидая момента, когда Царь, наконец, совершит первый толчок. Он все еще молчит и сверлит Иоанна взглядом; злобы в нем больше нет — одно только равнодушное безучастие. Но и оно пропадает, стоит только Грозному прийти в себя и, утробно зарычав, начать двигаться. За окном бушует природа: ветер яростно мечется над крышами домов, проносится по пустынным улочкам, обрушивая весь гнев свой на по-рабски склоняющиеся пред его величием деревья, и в отчаянье воет, обращаясь к гремящим небесам. Грозные тучи, словно летающие змии, заслонили черными крыльями весь небосвод. Не пускали они пленницу-молнию сверкать, и как не старалась она вырваться, ничего у нее не выходило. Ливень, подобно заплутавшему в лесной чаще страннику, что ненароком нарвался на голодных волков, стучался в окна и молил хозяев впустить его. Отчаянны были его просьбы и громки, отчего некоторые из давно спящих горожан пробуждались и отправлялись проверять, не пришел ли кто на самом деле. Особенно яростно барабанил дождь в царские покои, будто стараясь привести Государя в чувства, дабы очнулся тот от чертовского наваждения и прогнал окаянного, подобравшегося к душе его столь близко, обратно в пекло. Но слишком увлечен был Иоанн, наслаждаясь каждым дюймом тела прелестного любовника, по которому так давно тосковал и грезил. Слишком долго жалел он о своем поспешном решении отправить верного слугу на казнь, слишком долго мечтал повернуть время вспять, только бы остался Фёдор жив-здрав. Привязалось сердце Грозного к наглому Опричнику, а посему и изнемогало в страданиях. Но сейчас все будто снова стало как прежде. Вот он, Басманов, прямо перед ним. Все так же юн и прекрасен, все так же податлив и ласков. И Царь не выдерживает: позабыв обо всем, что случилось до этого, отдается на волю страсти — вбивается в Фёдора, очерчивает изящные изгибы, наслаждается сладостными стонами искристого голоса. А тот все ближе и ближе льнет к государевой груди, подбираются тонкие пальцы к открытой шее. Вновь что-то странное мерцает в раскосых глазах его, а пестреющие губы извиваются в злорадной усмешке, но не замечает этого Государь, увлеченный их общим развратом. Когда Иоанн достигает пика, черные кудри уже разметавшимися прядями лежат на царевой груди. Басманов любовно жмется и громко, будто давно позабыв как это делается, дышит в пульсирующую на горле мужчины жилку. Он чувствует Государя в себе и понимает — пора. Помнится Фёдору еще со времен своей жизни, что не может Владыка сразу прийти в себя после яркого финала: расслаблен он значительно, спокоен. Лучшего момента для долгожданного возмездия не сыскать. Загораются очи его синим пламенем, а длинные перста с невиданной силой смыкаются на шее ничего не подозревающего Иоанна. Припадает Опричник всем станом и в исступленной ярости душит. Не успевает Иван опомниться, как напрочь перехватывает дыхание. Пытается он оттолкнуть Фёдора, но вся сила его с семенем вышла да Басманову-то и передалась. А тот смеется, глядя на искаженное в предсмертной судороге лицо: на вытаращенные глаза и открывающийся и закрывающийся в попытке вкусить спасительного воздуха рот. И не видит Иоанн ничего, кроме кипящей в васильковых очах ненависти и свирепства. Все громче набатом звенит в голове, все гуще и гуще становится возникший пред взором туман. Опрокидывает Басманов кудрявую голову, обнажая окаймляющую горло рану, и заливается звонким злорадным смехом, срываясь на хрипы. Смотрит он на замирающего в ожидании смерти Царя, что прекратил уж сопротивляться и хвататься за ускользающую жизнь, и пуще прежнего смеется. — Грех-то у нас с тобой, Государь, один. Пришел и твой час за него перед судом божиим ответ держать, — впервые за ночь звучат слова из уст Фёдора. Страшен и мрачен голос, как и весь его вид. — Но сперва дай-ка напиться мне вдоволь кровушки твоей, чтобы вспомнить: каково это быть живым… *** Иван с затерявшимся где-то в горле воплем ужаса пробуждается и, раскидав шелковые подушки, вскакивает с постели. Бешеным огнем горят глаза его, а в груди сердце колотится так быстро, что, кажется, вот-вот послышится звук ломающихся ребер. Жадно вбирает мужчина воздух, коршуном кружа по покоям. Да только в погруженной во мрак опочивальне душно и нестерпимо жарко. Иоанн, быстро приблизившись к окну, с остервенением распахивает его настежь. Прохладный ветерок, неспешно прогуливающийся возле дворца, с радостью принимает приглашение войти. Веет свежестью после угомонившейся, наконец, бури. До рассвета осталось совсем немного. Когда глаза привыкают к тьме, рассеянным взглядом окидывает Государь покои. Чудится ему, будто и впрямь здесь есть кто-то, но уже наяву; что кто-то специально его ночами пугает, чтобы со свету сжить и обезглавить Россию на потеху врагам. Чтобы злодеи иноземные страну загубили да народ русский безвольными рабами сделали. Но никого и в помине нет: ни страждущих духов, ни проклятых изменников, видения дурные насылающих, ни Фёдора… Фёдор… Усмирив чуть свой вновь нахлынувший страх, ложится Иван вновь на перину. Прочитав молитву Господу, замирает он, вновь намереваясь предаться снам. Все еще сотрясается тело в мелкой дрожи, но не обращает внимания на нее Царь. Морозит его будто в лихорадке. «Всё козни строят, проклятые бояре…», — вертится в сознании гневная мысль, согревающая не хуже огня. — «Ну ничего-ничего… Еще посмотрим кто кого…» Лишь утром замечает он кровавые следы на белоснежных своих простынях и длинную прядь волос — черных да кудрявых.