Так просто

Ночами Грифон смеётся ему на ухо своим клокочущим, свистящим карканьем, роняя чернильные пятна от крыльев на тяжело вздымающуюся грудь. Ему не составляет труда откинуть отвратную птицу от себя взмахом трости, и она, вскрикнув раз, собирает крылья, опуская клюв. Ви задерживает взгляд на нём, чувствуя, как внутри медленно, как нарастает гул, нагнетается злость. Удушил бы, разодрал бы в клочья, свинтил бы голову от туловища, как делает ребятня с воробьями, выцарапал бы глаза, да вот только сил не хватит. К тому же, Ви здраво оценивает себя — без кошмаров он никто. Даже если при одном взгляде на их сумрачные силуэты его накрывает лавиной из того, что затоптали, заперли внутри, а после выскребли наружу спутанным комком. Грифон смотрит на него стеклышками своими чёрными. Внешняя покорность оборачивается высокомерным ехидством каждый раз, когда Ви хоть немного отпускает контроль. Горбатая, нескладная птица тает в предрассветном воздухе, насильно возвращёная на руки. Не высыпается он жутко, хоть немощное тело этого требует и визжит болью, когда не получает. Насильно запихивает в себя еду, насильно заставляет челюсти двигаться. Практически живёт у Данте в агентстве. Тот не возражает. — Мне нужна неделя на подготовку, а после об этом демоне можешь забыть, — кичится он, размахивая пистолетом в воздухе, словно это делает его более убедительным, и зубы обнажает в слишком самоуверенной ухмылке. Ви не нужна эта бравада: он видит, как нервно ходит кадык у Данте и как он поджимает губы, уйдя в размышления. Что-то в этом весьма отдалённо тешит его самолюбие. Неделя. Ну-ну, Данте. Если ты всё ещё дерёшься так, как помнится, возможно… Тень скребёт когтями дерево кровати. Её лапы, ступающие обычно бесшумно, волочатся с протяжным шорохом. Ви прикрывает свинцовые от усталости глаза. Данте не спит последнее время. Смотрит на потолок — думает: «он всегда был таким, или я просто раньше никогда не смотрел?». В неровный тихий сон то и дело вгрызаются видения о том, что он предпочитает не вспоминать. Третий день. Бывало и похуже, знаете. Не сахарный, не бумажный. У него слишком много знакомых в этом удручающем городе, и у всех в голове видимо что-то щёлкнуло, и все решили, что проведать Данте — прекрасная идея. Он улыбался сквозь зубы и отправлял их восвояси. Ему слишком тревожно, и страшно до болезненных остановок сердца на пару ударов, хоть он сам этого никогда не признает. Возможно, если бы петли кто-то хоть раз смазывал, дверь бы скользнула, открываясь, бесшумно, но сейчас это было больше похоже на чей-то предсмертный стон. Данте виду не подал, сидя на полу, спиной оперевшись о кровать. Лицо Ви в полумраке то и норовило раствориться, как одна из его марионеток, а возможно — просто поменяться. Чего только не привидеться в темноте после кошмара, верно? При шаге Ви постукивает тростью по половицам. Тоже на пол опускается. Данте может лишь руку протянуть, чтобы пальцами очертить блуждающие черты, прекратить эти видения. — Не спится? — слишком громко для темноты спрашивает Данте. Сонная хриплость в голосе словно рвёт что-то в воздухе — то, что блуждает тенями по стенам. — Нет, как-то… нет, — Ви улыбается без улыбки, вымученно, устало. — Мне тоже. — Я знаю. И как быть с ними — с этими ужасающими всезнайками? Застроили свои крепости вокруг, закрылись так, как только могли, но хотят, чтобы ты их доставал из скорлупы, вытаскивал, силой, наверное. Не подступишься — уколет. — Ты похож на него. — Ещё не понял? — шелестящим шепотом спрашивает Ви, одаривая его непонятной эмоцией во взгляде. Руки его сжимаются на древке. Шли бы вы все к чёрту, боже. Первые запахи дождливого, майского утра уже начинают заползать сквозь открытое окно вместе с первыми пташками в трелях. Подняться с пола ему помогает птица. — Не уходи, Верг. — Придётся.