Повезло

Антон многое может сказать об Арсении — ему только повод дай, вот честно. Сегодняшним жарким апрельским вечером, где московский зной яро напоминает о приближении лета и дико жарко ногам в кроссовках, а голове под кепкой — этим вечером Антон сказал бы Арсению, что непозволительно быть таким красивым. Он твердит это себе в мыслях постоянно, Арсению вслух тоже, радуясь возможности лишний раз потешить его эго и полюбоваться смущением: до путаницы в словах, до жара на щеках и полуприкрытых век (как же на ресницы обзор хорош). В иных случаях Шаст этим провоцирует исход равный пиздецу. Тогда уж повторять приходится: «Какой же ты, сука, красивый» — на выдохе судорожном, совсем тихом, потому что Арс вперивает взор, склонив голову вбок, и осклабивается до невыносимости нагло, подбираясь ближе, кладёт руку на живот, чуткими пальцами очерчивая ведущую к паху дорожку волос и, сжигая взглядом, облизывается, приказывает: «Повтори». Непозволительно — забавное слово в контексте, где Арсений присутствует, потому что вот сегодня — он скорее позволительный. Он тот, кому хочется многое позволить и дальше. А себе, на правах зрителя, смело разрешить пялиться на белоснежную, застёгнутую под кадык рубашку, на торчащие из джинсовых дырок колени. На ноги, мать их, изящные, стройные, которые так замечательно можно на высоком стуле друг на друга закинуть, выставляя Антону на обозрение изгибы бедер. Про обнажённые предплечья хочется молчать, ни звука не издавая — только постанывая чуточку или шумно дыша через нос. Самую малость, ибо даже самые свободные толстовки проигрывают в скрывании стояка. А стояк-то железный при взгляде на Попова сегодняшнего легко с ультразвуковой скоростью развить. Ну вот, аутфит почти и полностью описан, осталось самое худое, самое хреновое — очки остались. Смех пробирает при воспоминании, как долго Арс примеривался, собираясь на игру. Ему так хотелось выглядеть строгим, неприступным рефери. По манере судейства он оказался таковым лишь отчасти, но на вид вышел рефери с перчинкой — из дырок тех джинсовых, танцев и смеха лёгкого, точно перышком птичьим уши погладили, щекотнув по затылку кончиками пальцев. Приятно до чёртиков. И таким образом мыслить нормально сейчас прямо-таки воли проявление, иначе никак от ассоциаций не избавиться. Например, от ассоциаций на преподавателя Арсения Сергеевича Попова, четырежды кандидата наук, которому хочется прямо на экзамене под столом отсосать. «За зачёт, давайте. Смысл отказываться?» Ради приличия поломавшись, он через некоторое время кончит тебе в рот, сглотнув стон подальше от слуха студентов, снующих за стенами аудитории, а потом отрёт пальцем оприходовавшие его член губы, заботливо добавив: «Иди воды попей». Чем не хороша идея? А если серьёзно… Если увести Арсения из цепкой хватки фанатов прямо сейчас, то достаточно времени останется, чтобы этакого его непозволительного посмаковать — отсмаковать — как следует. Славу богу, так и происходит. Потому что мысли у них давно одни на двоих, сущностью единой стали — не иначе. Арс тоже на взводе: он сам с себя возбуждается т а к о г о, и от перехваченных взглядов Антона т а к и х, и от всеобщего внимания вперемешку с адреналином. Едва держится, пока они едут до удачно пустующей Антоновой квартиры. Честно говоря, Шаст — воплощение каламбура из серии «терпелка не отросла», ибо ещё на играх вытаскивает Арсения из толпы обожательниц с тяжёлым, не подлежащим возражениям «всем спасибо, что пришли», едва не обхватывая рефлекторно и очень по-собственнически за поясницу. Арсений словно чувствует, от мурашек поведя плечами, и даже если между ними связь уже телепатическая, это мало значения имеет, когда связь хочется установить самую что ни на есть физическую. Путь от лифта до нужного этажа отдельную вечность занимает, в четверостенье металлика заключенную, и от гладких, околозеркальных дверей в Антона рикошетит чужим взором, заставляя смотреть под ноги, на ладони себе, мишурой обвешанные, лишь бы не поворачиваться к стоящему сбоку Арсению. Потому что они были лицом к лицу мгновения назад, а потом Антон резко отворачивается, поняв, что преломление стёкол оптических не помогает: отсвет светло-голубой радужки не высветляет чёрные, расширившиеся зрачки; Арс смотрит до жути плотоядно, до горячих волн напрямик в пах, до прокрадывающейся в колени волнительной дрожи. Не прерви хоть кто-нибудь эту битву взглядов на жизнь, они бы точно натворили делов. Стоит переступить порог безопасной для обжиманий территории, Антон вмиг Арсения от одежды избавляет: торопливо, дорвавшись, обцеловывает кожу под подбородком, на шее, расстёгивает рубашку, да так и оставляет её висеть. Но вот кроссовки, джинсы (наконец-то зубами укусил колено!), бельё — они нахрен не нужны. Нужен лишь околораздетый, поселяющий в сознание помуть Арсений — в расстёгнутой рубашке на голое, усеянное родинками и скульптурными венами тело, в блядских очках, который смотрит то ли с нежностью насквозь пробирающей, то ли столь убийственно, что от тебя только мокрое место остаётся — очень мокрое (не только в ладонях), очень эрегированное и вымученное тем, что до оргазма не доводят, только дразнят. Поражённо усмехнувшись, Арсений хрипло шепчет: — Да тебя совсем развезло, — и стоя на четвереньках продолжает лизать широкими мазками головку, по-хозяйски придерживая рукой за ствол, будто начальник тут и правила свои устанавливает. А Антон и рад — вымучивай его, выпаривай, вытрахивай, выживай тупо из своей физической оболочки — Арсению всё можно. Арсений если даёт, то это невозможно не принять. Антон думает, пока голый лежит на кровати, что Арсений слишком ловко сосёт ему в очках профессорских, довольно мыча в себя; что рубашка белоснежная уж липнет к влажной спине; что он сам себе дрочит, едва качаясь на коленях. Тренированные бёдра напряжены, мышцы иногда очерчиваются рельефно, когда он приподнимается, фиксируясь, или наоборот, присаживается ниже, пахом ближе к Антоновым лодыжкам, разводит согнутые в коленях ноги на растяжке… Антон думает — и невыносимо хуёво становится, будто изнутри нечто наружу прёт, вот-вот разорвется бомбой, требуя хоть каких-то действий. А Арс-то, знает Антон, любит действия, инициативу обожает, его это даже заводит — поэтому Антон, не стесняясь, оглаживает тёмные волосы, прихватывает в ладони затылок, и дорогой-любимый-потрясный Попов уже в курсе, без слов понимает — расслабляет глотку, упираясь локтями в матрас для стойкости — и даёт влиться в гладкий мягкий жар ровными ритмичными толчками. Обзор скрывает упавшая чёлка: Антон её прихватывает левой рукой, ибо придерживать больше ничего не нужно — Арсений сам застыл пластилином скульптурным, который не разобьёшь, стоит ему в статике оказаться. Раскрыв до невозможности рот, Антон двигается, и бёдра горят, поднятая с подушки шея напрягается тоже, пока Арс, каким-то чудом сохраняя устойчивость, не поправляет съехавшую вбок оправу, наконец сталкиваясь с Антоном взглядами — и мычит вокруг члена, в пояснице прогибается, прижимаясь к чужой худой ноге, трется стояком, до крышесносности осторожно двигая тазом, удерживая свой вес чисто в стойке на руках. Следующий стон Антон вдавливает ещё более сильным толчком обратно в горло, потому что знает — от его, Антона, растрёпано-горяще-влажного-красногубого вида Арсений плывёт. Всегда ведь плыл и будет, особенно когда из глаз выбивают крупинки слёз. Чем дальше, тем хуёвее: росинки пота, блестящие на стёклах, наталкивают Антона на мысль, благодаря которой он на пределе. Тут же одновременно с глубоким толчком Арсений — ох-ты-ж-мой-замечательный — умело, знающе нащупывает точку под яйцами — и конец. Антон едва находит в себе силы, чтоб вовремя вытащить из готового сглотнуть Арсения член, и, помогая рукой, сделать всё, как надо: кончить на непозволительно красивое лицо, но в особенности на очки — чтоб густые капли запачкали прозрачные стёкла, придавая этому рефери новоявленному, этому профессору обалденному тот вид, которого он заслуживает. Тот вид, который хочет, судя по лицу с прикрытыми блаженно глазами, слипшимися от влаги ресницами, закушенной губой нижней. Когда одинокая капля попадает и на неё — зарисовать бы как картину, так эстетично это выходит. Каплю Арсений слизывает неторопливым и очень смачным мазком языка. Он, сука, смакует, думает Антон, и до ошалелости тупо улыбается, притягивая за мятый ворот разомлевшего Арсения к себе и зацеловывая глубоко, с благодарностью кусая вспухшие мокрые губы. В голове ничего вообще, даже белого шума из «Арс-Арс-АРС», как это обычно во время секса бывает — только приятный дзен, от которого Антон не может очнуться, даже не осознавая, что всё целует и целует, с жадностью оглаживая обеими ладонями спину. А затем осознаёт и в поцелуй звучно стонет, машинально обхватывая пальцами крепкие ягодицы, когда Арсений ему рот облизывает, прижимаясь текущим членом к животу. Из морока посторгазменного выныриваешь прямо в морок под названием Арсений. Глядя на него такого: расхристанного, полностью поглощённого моментом и им, Антоном, нельзя не думать, как сильно… С усилием огладив рукой меж ягодиц, заставив ноги развести, Антон решает — это всё на потом, как бы зазывно Арсений ни подавался навстречу. Жестом попросив снова встать на согнутые руки и колени, Антон спиной сползает по матрасу меж длинных ног ниже — в путешествии своём целуя грудь, соски торчащие, татуировку с его именем около сердца, безволосое место где-то рядом с пупком — пока ступни вместо кровати не ощущают ковролин под ногами, а белые бёдра не оказываются на уровне рта, а Арсений, поймав главный замысел, не шепчет: — Давай, мой хороший, — растягивая на выдохе последнее «о», когда Антон берёт у него в рот. Это вовсе не услуга за услугу. Просто Антону так хочется. Многого вообще хочется, когда тебе настолько — да что уж мелочиться — до охуения повезло.