Пой, вагант, пой

      Вагант явился ровно неделю спустя, как и было условлено.       Стоя на замковой стене, де Марейль придирчивым взглядом изучал высокую худощавую фигуру, въехавшую в Корнон на телеге, груженой зерном. Да-а, видно, де Периньяк оказался не таким уж щедрым покровителем: заставил своего посланца идти пешком, да и подарков, кажется, никаких не сделал, хоть этого и требуют обычные куртуазные кутюмы: плащ на музыкантике благо что дырами не светит... Может, посулили ему златые горы в случае победы?..       «Надо мной победы».       Эта смутная мысль ворочалась в сердце де Марейля всю неделю. Не то, чтобы перспектива музыкального поединка лишила его сна — но где-то на задворках разума застряла накрепко и внушала чувства, в которых он и сам не мог разобраться. Он старался убедить себя, что смутная тревога, овладевшая им, была связана лишь с внешними причинами: слишком многое зависело от приезда соседского ставленника, и слишком серьезные и долгоиграющие последствия могла повлечь за собой победа любого из участников поединка.       И все же...       Все же червем точила сердце мысль о чем-то более личном, сокровенном. О том, что его, де Марейля, право называться лучшим не оспаривалось, даже шуточно, вот уже пару десятков лет. И что любой поединок за это право не вязался с тем, что, как ему казалось, для Корнона он был все же не просто придворным музыкантом. Ведь он родился здесь и возмужал. На баронской земле похоронил родителей. Столько лет нес службу не только по обязанности, но по велению сердца. И после всех потерь и пережитых невзгод наверняка стал частью этого маленького мира, окруженного границами владений барона де Корнон. Неотъемлемой частью — в это очень хотелось верить. Но что, если это не так? Что, если появится кто-то другой...       Менестрель прищурился, всматриваясь в фигуру ваганта, как раз сейчас спрыгнувшего с телеги на землю.       Появится кто-то юный, стройный, смазливый, не лишенный, судя по всему, некоторого музыкального таланта и артистического обаяния — де Периньяк не прислал бы на поединок полную бездарность... Кто-то, кто будет петь и играть совершенно не то и не так, как он. И кто одним своим присутствием поставит и его, де Марейля, и господ, перед неопровержимым фактом: к придворному менестрелю неумолимо приблизилась старость...       И что тогда?       Об этом думать уже совершенно не получалось. Нет-нет, конечно, он не боится, что придется на старости лет познать нищету!.. Господин барон этого, по милосердию своему, точно не допустит... Не должен допустить!.. Но даже если позволят доживать свой век в замке — то что же? Стать никем, глядя, как новая музыкальная метла по-новому метет?.. Как мальчишке достаются рукоплескания слушателей и дары от лорда, а его, де Марейля, лишь изредка будут просить выступить: скорее из жалости к нему, чем для удовольствия публики...       Де Марейль искренне корил себя за подобное малодушие: как можно сейчас, когда вот-вот разразится ссора с подлым соседом, поддаваться собственным низменных страхам и переживаниям?! Обдумал бы лучше, как отвадить этого заезжего музыкантика так, чтобы дело до междоусобицы не дошло! И все же мысли и переживания отступать не желали, и за прошедшие дни попортили ему изрядно крови.       — Он совсем еще мальчик, не находишь, эн Гильем?       Голос баронессы, неслышно приблизившейся к нему, вернул менестреля к реальности, и он быстро повернулся к собеседнице, почтительно кланяясь.       — Ты тоже думаешь о том, что он принесет в Корнон? — продолжала она. — И, судя по твоему лицу, ожидаешь худшего?       — Я приложу все усилия, чтобы ничего плохого не случилось, госпожа, — де Марейль помолчал, затем все же решился добавить: — А вы как будто рады его приезду?       — Нас слишком часто посещали перемены, эн Гильем, и слишком редко — радость, — ответила она, провожая взглядом ваганта, которого предупрежденные слуги повлекли ко входу в жилые помещения замка. — Но сейчас мне почему-то хочется верить, что в этот раз и то, и другое прибудет вместе.       Она благосклонно кивнула ему и пошла прочь, а менестрель поймал себя на мысли, что подобный настрой господ его совершенно не успокаивает.

***

      Прибывший вагант приковал к себе внимание обитателей замка, едва переступив его порог. Прежде всего тем, что затворился в отведенной ему комнате, куда по приказу барона ему принесли вино и закуски, — да так и затих там.       Выступление его было назначено лордом Корнона на вечер, и, раздавая указания по его подготовке, де Марейль снова и снова ловил себя на том, что поневоле замедляет шаги и напрягает слух, проходя мимо массивной дубовой двери, ведущей в убежище вновь прибывшего. За ней стояла полная тишина, и менестрель со все растущим раздражением признавал, что это интриговало даже его. Мальчишка что, не собирается готовиться к выступлению? Разработать голос, настроить инструмент...       Инструмент?       Де Марейль даже приостановился от внезапно возникшего сомнения: а была ли при ваганте лютня? Или хоть что-нибудь, на чем можно было бы играть? Или он настолько самоуверен, что предпочтет петь без музыки? Не-ет... Подобное подойдет для монастыря, но никак не для музыкального вечера в замке!       Впрочем...       Менестрель слегка кивнул самому себе.       Впрочем, так даже проще. Хочет опозориться — так скатертью дорога! Тем больше будет возможностей уладить весь этот абсурд с музыкальным поединком полюбовно. Может, как-то удастся и вовсе свести дело к шутке: мол, перепил старый лорд Периньяка, выставил против корнонского соловья безголосого воробушка. Бывает. Мальчишке — милостиво что-нибудь подать... В смысле, подарить. С соседом, если будет нужно, еще раз дружески набраться. Глядишь — и забудется эта авантюра...       — Говоришь сам с собой, эн Гильем?       Появившийся из-за поворота коридора барон де Корнон дружески улыбнулся склонившемуся в поклоне менестрелю.       — Все ли готово к вечеру?       — Пока нет, мой лорд. Но будет.       — На тебя всегда можно положиться, — барон посерьезнел. — И я благодарен тебе за это. За все, что ты сделал за эти годы. Ты ведь знаешь об этом?       — Благодарю, мессир, — де Марейль почувствовал, как перехватило горло.       — Это будет непростой вечер, — продолжал де Корнон. — И дело, как ты понимаешь, вовсе не в талантах, реальных или мнимых, этого ваганта. Он тут разменная монета, уверен, моему дражайшему тестю плевать на него с высокой колокольни. Но я не хотел бы обидеть его. Моя супруга сказала, что он очень юн. Возможно, даже не подозревает, в какую грязную игру оказался втянут. Не говоря уж о том, что усобицу Корнон сейчас не может себе позволить. Ты мог бы... Словом... — он замялся, неопределенно повел в воздухе рукой. — Пока дело еще не дошло до прямого поединка между вами... Ну... Подыграть ему, что ли...       — Подыграть, мой лорд? — слова барона смешались с некстати вылезшими воспоминаниями о возможном отсутствии у ваганта лютни, и менестрель недоуменно нахмурился. — Простите, господин мой, но я не совсем понимаю...       — Похвали его, — на одном дыхании выпалил де Корнон, видимо, решившись озвучить то, что давно сформулировал в мыслях. — Ты ведь музыкант. Наверняка в его выступлении будут и хорошие моменты. Скажи о них что-нибудь. Пусть почувствует, что его оценили... Приняли всерьез... Что ты... Что ты считаешь его равным себе... — видимо, эмоции де Марейля от услышанного слишком явно отразились на его лице, потому что властитель Корнона продолжил поспешно и даже несколько извиняющимся тоном:       — Разумеется, на самом деле никому и в голову подобное не придет! Но я не хочу, чтобы завтра у наших ворот стоял мой тесть со своими головорезами и требовал сатисфакции за оскорбление его посланника. Он ведь только того и ждет, эн Гильем! Перебить нас, а Корнон прибрать к рукам! А если мальчишка будет принят с должным вниманием и благожелательностью, если проведет здесь какое-то время... Возможно, весь этот глупый спор забудется. А если нет... — он помолчал. — Если нет, у нас появится время, чтобы что-то предпринять. Соседа надо однажды поставить на место, но время — это главное, что для этого нужно. Ты ведь понимаешь меня, эн Гильем? Ты ведь не подведешь меня в угоду собственной гордости?       Неужели господин действительно считает его способным поставить собственные амбиции превыше интересов замка, который всегда был для него домом? Вот тебе и неотъемлемая часть!..       — Для меня нет, не было и не будет ничего превыше Корнона, мой лорд. И вечером я докажу вам это.       «Раз уж теперь этому нужны доказательства».

***

      Беспокойной нашей любви       Ветвь боярышника сродни;       Нет листочка, чтоб не дрожал       Под холодным ночным дождем,       Но рассвет разольется ал,       И вся темень вспыхнет огнем.

             Де Марейль, стоявший за спиной барона де Корнон, едва слышно вздохнул. Что же, именно чего-то подобного от юного ваганта и следовало ожидать. Что он может знать о серьезном искусстве? Какие представления иметь о matière de France или matière de la Rome la Grande?[1] Он даже с собственным именем разобраться толком не смог! Джауфре Алегрет! Настоящее, надо полагать: ни один артист в здравом уме не возьмет такой псевдоним. Пока выговоришь, язык сломаешь, а чтобы запомнить, небось, сто раз повторить нужно! Почему не подобрал что-то поблагозвучнее? Вряд ли с какой-то конкретной целью: кроме как оскорбить запутавшуюся публику, намерения тут даже измыслить сложно. Так что, скорее всего, он просто совершенно неопытен. Поет еще относительно сносно, хотя и тут не без огрехов, и для музыкального уха существенных. Но, видимо, в трактирах и вилланских холупах и этого было довольно, чтобы заработать на миску похлебки. Потом, видимо, как-то оказался в замке де Периньяка, а тот уж на талант не посмотрел: использовал мальчишку как Троянского коня и теперь ждет развития событий, как мерзкий паук посреди своей сети.       

      Так, однажды, в лучах зари       Мы закончить войну смогли,       И великий дар меня ждал;       Дав кольцо, впустила в свой дом;       Жизнь продли мне Бог, я б держал       Руки лишь под ее плащом.

             Брови придворного менестреля медленно поползли вверх. Даже так?! Не слишком ли резво для общества, в котором едва ли не половина — дамы? Не говоря уж о хозяйке замка, на которую ушлый пиит бросает совершенно возмутительные жаркие взгляды, исполняя свои похабные попевочки! Неужели ради сохранения мира в Корноне господин и госпожа вынуждены будут снести такое унижение?!       Де Марейль перевел взгляд с Алегрета на баронессу, и в голове его родился новый, неожиданный вопрос: а так ли уж она против?       Абсурд, разумеется, полный абсурд! Грязная, подлая мыслишка, на которую не должен быть способен по-настоящему верный слуга! И все же... Этот румянец на скулах, этот затуманенный взгляд из-под трепещущих ресниц... Легкая мечтательная полуулыбка... Он вырос в строгости, но не в монастыре и, как мужчина, понимал, что все это может означать. Но самое мерзкое — даже не в этом. С души воротит видеть, что этот взгляд и румянец, и трепет ресниц сейчас так или иначе подхватывают все дамы в зале. И у каждой есть на то хоть какое-то да основание. Гадкий мальчишка даже не пытается сделать вид, что его обаяние адресовано лишь госпоже замка. Он просто играет роль, как это принято теперь при пышных и развратных дворах сильных мира сего, что с пустым бахвальством называют себя покровителями искусств. Там принято быть влюбленным. Принято сочинять кансоны в честь своей донны: это невзирая на то, что объекты куртуазной любви — как правило, замужные дамы. Принято приносить им клятвы верности, принято служить, как вассал служит своему сюзерену, принято в их честь совершать безумства и томно вздыхать об отсутствии взаимности... Или ликовать, доводя себя чуть ли не до экстаза, от наличия таковой...       Нет-нет, конечно, госпожа выше этого! Если она и принимает заигрывания ваганта с внешней благосклонностью, то только потому, что не хочет его обидеть и тем самым спровоцировать конфликт. Ведь просил же господин его, де Марейля, быть доброжелательным по отношению к тестеву посланцу. Кто может поручиться, что подобного разговора не произошло между ним и его супругой? Разумеется, именно этим все и объясняется...       Или не все?       Ведь если все это — только вежливая игра, то почему господин так мрачен? Почему взгляд его, обращенный на бродячего музыкантика, снова опасно туманится, как в те, только недавно окончательно отступившие черные дни, когда демоны ярости и подозрительности превращали мудрого сюзерена и отважного рыцаря в неразумного злобного зверя?..       И почему...       Ощущение неприятно царапнуло сердце менестреля.       Почему публике вагант так откровенно, недвусмысленно, искренне нравится?!       Ведь это не просто учтивость! Дамы глазеют на него с неприкрытым восторгом и обожанием, и, что самое странное, собравшиеся в зале их мужья и кавалеры этому как будто даже рады! На раскрасневшихся лицах — довольные ухмылки, плечи расправлены, грудь колесом... Будто любовный напиток разливает вокруг себя клятый вагант! Чудное что-то, уж не колдовство ли?!       

      Как-то раз на той неделе       Брел я пастбищем без цели,       И глаза мои узрели       Вдруг пастушку, дочь мужлана:       На ногах чулки белели,       Шарф и вязанка на теле       Плащ и шуба из барана.

             И снова — кокетливые улыбки, переглядки, словно каждый слушатель и слушательница сейчас представляет себя в роли то ли рыцаря-рассказчика, то ли языкатой пастушки, ловко отвергающей его ухаживания!.. Да чем он их всех пленил-то?!       А вот об этом как раз самое время серьезно задуматься. Выступление юного бабника идет к концу, скоро нужно будет высказать свое мнение о его талантах. А что тут скажешь?       Де Марейль постарался больше не вслушиваться в вульгарные вирши, сосредоточившись исключительно на музыкальной стороне дела.       Что ж, на добрый толк, самое лучшее, что можно тут сказать — «могло быть и хуже». Тембр у мальчишки довольно приятный, голос сильный и звучный. Правда, владеть он им толком не умеет. Тут недотянул, резко оборвал звучание, там невовремя взял дыхание, выдохся — пришлось перехватывать в середине слова... Высокие ноты слишком резкие, почти визгливые, слышно, что очень боится не взять, бросается на каждую, ровно рыцарь в атаку, иногда таки промазывает и тем самым неизгладимо портит о себе впечатление. Зато низы аккуратные, в них ему явно удобнее... Спрашивается, конечно, о чем он думал, когда составлял себе не подходящий для голоса репертуар. Наверно, о том же, о чем и при выборе имечка...       Вагант, наконец, умолк, раздались дружные аплодисменты и одобрительные, веселые восклицания. Барон, хоть и выглядел более сдержанным, чем другие слушатели, но, к радости менестреля, справился с собой: черные тени прошлого, кажется, отступили.       — Мы благодарим эн Джауфре за то, что он почтил нас своим присутствием и усладил наш слух своим искусством, — заговорил он. — И мы рады тому, что среди нас есть кто-то, кто может оценить его талант с высоты своего мастерства. Так что скажете, эн Гильем?       Когда-то в глубоком детстве де Марейль на спор пробовал перейти замерзший пруд недалеко от замка. Зимы стояли обычно теплые, и образовавшаяся в кои-то веки на поверхности воды прозрачная корка виделась глупым мальчишкам — ему и его приятелям, — прекрасным способом доказать свою храбрость и удачливость. Он до сих пор помнил, как поскрипывал под ногами лед и как замирало сердце от ощущения, что каждый шаг может быть шагом в бездну...       Теперь он чувствовал то же самое.       — Искусство нашего любезного гостя, несомненно, vain mais plaisant[2], — отечески улыбнувшись, заговорил он. — Наш юный друг весьма четко улавливает новомодные веяния и стремится потешить ими благодарную публику...       «Благодарную и невзыскательную», — добавил он мысленно.       — Что ему и весьма удается, — продолжил он вслух.       — То, что приятно, не может быть пустым, — внезапно подал голос вагант. — Пусть священники читают нам мораль на проповедях. Задача же искусства — дарить отраду, вызывать интерес к жизни, сеять радость и легкость... Заставлять глаза слушателей сиять, а их сердца — биться чаще...       И снова возмутительно дерзкий взгляд на госпожу, дополненный, так быстро, что это безобразие никак не пресечь, глубоким поклоном и словами:       — Позвольте мне служить вам, моя донна. Позвольте быть вашим рабом и вашим рыцарем, тем, кто до конца дней своих будет славить вашу красоту и добродетель. Позвольте преклоняться перед вами — и на свете не будет человека счастливее Джауфре Алегрета.       И снова, как ни удивительно, вместо возмущения — восторженные мечтательные вздохи дам. Кажется, что каждая из них, позабыв о пресловутой добродетели, мечтает быть сейчас на месте баронессы. Лишь де Марейль заметил, как напряглась при словах юного наглеца рука барона и как потемнело его лицо. Еще мгновение — и все мирные намерения полетят ко всем чертям.       — Разве об этом мы сейчас говорим, эн Джауфре? — что угодно, только бы остановить эту вульгарную сцену, переключить его внимание с госпожи! — Не стоит ли для начала закончить разговор о вашем искусстве, и лишь потом вести речь о служении прекрасной донне?       — А разве можно отделить одно от другого? — голос ваганта звучал совершенно безмятежно и уверенно. Неужели он действительно так слеп, что не понимает, какие тучи сгустились над его головой?! — Я влюблен, стало быть, я пою. Разве может искусство строиться на чем-то другом?       — На мастерстве, быть может? — де Марейль постарался произнести это возможно более нейтрально.       — Таком, как ваше, эн де Марейль? — переспросил вагант. — Никогда не мог понять, в чем смысл — перепевать чужие слова? То, о чем пою я, хотя бы основано на моем личном опыте.       — «Я держал бы руки под ее плащом»? — процитировал менестрель. — Что ж, действительно, опыт, достойный быть увековеченным.       Их взгляды на мгновение скрестились, и де Марейль почему-то именно в этот момент припомнил окончание той давней истории с прудом.       Лед провалился.