In fire, in whispers

Чуть приглушённое мычание и жалобный скулёж нарушают гробовую тишину. Скальпель медленно скользит по коже, впиваясь всё глубже, делая ещё больнее. Хизаши не помнит, как он оказался тут. Единственное, что всплывает в голове в те редкие минуты, когда боль отступает, и разум проясняется — это взрыв. Спасал он кого-то или оказался просто случайным прохожим — Мик не помнит. Но сейчас ему всё равно. Он знает, что смерть близко, что скоро все эти мученья закончатся навсегда, что не так долго до того момента, когда он больше не будет корчиться от боли и закусывать язык до крови. Губы сшиты атласными лентами. Бурыми, лёгкими и отвратительно напоминающими запёкшуюся кровь. Мик пытается. В который раз пытается разорвать их, закричать во весь голос, позвать на помощь. Но безуспешно. Слишком крепкие ленты, слишком слабый Хизаши. Блестящий, тёплый от чужой крови металл вырезает на коже картинки, понятные только самому палачу. Наиболее глубокие, приносящие больше всего боли полосы на чуть раннее сломанных руках и тонкие, едва ощутимые на нежной шее и ключицах. В конце концов заниматься один и тем же надоедает, и палач Мика уходит, оставляя свою жертву скулить от боли и наслаждаться одиночеством. Резкий удар и тяжёлые шаги заставляют Хизаши вырваться из объятий столь нежной, ставшей спасительной темноты и вновь окунуться в сырую реальность. Мик пытается рассмотреть, что случилось, но не может открыть глаз. Верхние веки пришиты к нижним, а каждая попытка разорвать нити заканчивается сильной болью и безумным, противным, но уже ставшим знакомым смехом и шёпотом со стороны. А вместе с тем тело накрывает новой волной, и Хизаши начинает захлёбываться собственной кровью. Слёзы вновь катятся по щекам, шее и падают на пол, смешиваясь с алой жидкостью, всё больше растекаясь в лужу, так сильно по форме напоминавшую подобие взрыва. Хизаши уже не скулит, а из глаз перестали течь слёзы. Лицо застыло в улыбке. Мик погас. Уже безвозвратно и навсегда