Алекситимия

      И, все же, тяжело было отрицать тот факт, что Булахову попросту нравилось целовать его.       Оставлять невесомые поцелуи на плече по утрам, укутываясь в одно прохладное одеяло на двоих, больно кусать вечно сухие губы, закрывшись в гримёрке, сдерживая тяжелое дыхание и накатившее после концерта возбуждение, пока остальная команда убирает зал и отдыхает, разбежавшись по курилкам, медленно зацеловывать сильную шею, подкравшись, пока Жека, скрестив ноги на диване, смотрит какой-то сериал. — Мильковский, ты невыносим. — Сам такой! Просто целовать. Касаться. Любить.       Забирать его на машине, помятого, в ночи где-то за МКАДом, обнимать и успокаивать, когда опять из-за какой-то фигни расстроится, настраивать ему гитару, пока он в инсте залипает, о делах забывая — потому что один знает, как надо.       Рома даже не надеется на какие-то пресловутые шансы на отношения, взаимность и любовь до гроба — вот этого невнятного-странного ему было вполне достаточно. Никакого секса, никаких лишних нежностей, никакой любви. Только поцелуи. — Ромчик, у нас не должна быть одна жизнь на двоих. У тебя есть любимая девушка, свои цели и желания. Работа и дружба — единственное, что должно нас объединять, ты слышишь?       Диктует правила совсем неофициально — скорее, делает это почти так же, как при первом знакомстве: ты играешь, ездишь с нами по городам, время от времени пропадаешь на студии, выручку делим на четверых, а теперь пошли кататься на досках.       Но теперь Мильковский не зовёт кататься, петь во дворах и гулять до глубокой ночи. Теперь он звонит ночью в опьянении, надрывая голос, кричит в трубку о том, как все заебало и надоело, просит купить три блока Camel'а и литр коньяка, обнять и просто побыть рядом.       Он обжигался бесчисленное количество раз, слишком доверял и верил людям, открываясь им так же быстро, как и впуская в свою жизнь. Привязываясь к ним. Забывая о себе. Искренне любя их.       Рома знал, что Женя прекрасно к нему относится — да и странно бы было, будь оно по-другому. Мальчики ещё года три назад громко заявили друг другу, группе и всяким интервьюерам: «мы — лучшие друзья». Вот только от этого было как-то… Ну. Совсем не легче.       Читали про родственные души, про то, что некоторые люди обязаны прожить жизнь вместе? Наверное, это было именно оно. Но расставаться — больно. Привыкать к кому-то, начинать верить в бесконечность момента — больно. Привязываться, сука, ужасно больно.       Страшно представить, что может произойти с ним, если Рома вдруг уйдет. Конечно, он про себя твёрдо решил, что не уйдет вовсе, но понимал, как много Жека про это думал, строил сценарии и ждал.       И Рома, разрываясь между нормальной жизнью с прекрасной девушкой и тайным непонятно чем с Женей, ловил себя на мысли, что отдает предпочтение второму.       Он не помнил тот момент, когда это случилось впервые. Возможно, все произошло по пьяне или на спор — никто точно не помнил. Зато четко отложился в памяти тяжёлый полупьяный разговор с невнятными признаниями и совсем уж детским «Ром, а давай целоваться».       Целовать его — восхитительно. Украдкой пробираться к нему в номер по ночам лишь для того, чтобы крепко обнять, согреть собственным теплом и, конечно, зацеловывать до смерти — до щемящей боли где-то в районе груди приятно. А встречать в обнимку утро, путаясь в ногах и одежде — незаконно уютно.       И вот опять это происходит: они поют «Боль осталась». На гитару Рома почти не смотрит — почему-то именно эта песня запомнилась ему сразу, а потому он решает получше рассмотреть зал: видит разные лица, улыбающихся парней и девушек, плачущую темноволосую девочку с вьющимися волосами в первой линии и интересную парочку слева: парень в белой толстовке и девчонка в серой футболке, наплевав на правила клуба, машут горящими зажигалками, мотивируя всех вокруг повторять за ними.       Но тут взгляд притягивается к Женьке: он поет, чуть приоткрыв глаза, расслабленно улыбаясь. Его отросшие серые волосы и длинные ресницы переливаются цветом софитов, и он в своем небрежном облике кажется Роме таким сказочно красивым, что Булахову совершенно не хочется отводить взгляд.

«Унеси меня, река, Я не хочу к этим берегам; Я не хочу строить там свой дом — Он всё равно сгорит огнём»

      В душе от слишком знакомого голоса опять что-то скребётся, пока они невыносимо долго доигрывают.

«Всё, к чему я прикоснусь — Я полюблю, как первую весну. Я полюблю и снова обожгусь; Я снова всё перечеркну»

      Женя поднимает голову, открывает глаза и поворачивается, целенаправленно глядя на басиста.       Они пересекаются взглядами несколько раз, а толпа хлопает и кричит одобрительно — Рома чувствует себя ужасно неловко, ведь, наверное, со стороны такие странные сигналы друг другу заметны (он слышит и видит, как некоторые девочки смеются над их минутной заминкой, умиленно улыбаются и вздыхают), но дарит Мильковскому быструю усталую улыбку, а теплые глаза отвечают ему тем же. Это… была взаимность? — Спасибо, Барнаул! Ждём вас в следующий раз!       И они обязательно приедут, ведь концерт и вправду был классным.       Но сейчас они возвращаются в отель, Женя по-хозяйски устраивается у него на плече, сжимает Ромину холодную ладонь в своей теплой и еле слышно шепчет: «вонючий, знаешь же, как сильно я тебя люблю». Глаза тут же как-то противно слезятся.       Робко взглянув на таксиста, он быстро наклоняется к Жене и целует его, нежно сминая любимые губы.

У ребят в почти тридцатилетних сердцах живёт чистая мальчишеская любовь.