Жертва

Невысокая фигура выскользнула из подъезда и, свернув на оживленную улицу, растворилась в толпе. "Чисто сработано" — подумал Леви, вспоминая два глухих выстрела и то, как грузное тело его жертвы осело на заплеванный пол, — "Как всегда". Он уже давно не чувствовал ничего: ни чувства вины, ни раскаяния, ни страха. Это была всего лишь работа. Люди умирали каждый день — под ножом хирурга, в автокатастрофах, прыгали с крыш и ложились на рельсы. Одним больше, одним меньше — разницы никакой. Леви ненавидел копаться в себе и задавать глубокомысленные вопросы — от этого становилось тошно. Он просто делал то, что умел лучше всего — убивать. Это обеспечивало доход и сносную жизнь, хотя, по большому счету, Леви было вообще на все наплевать: где жить, что есть, какие тряпки таскать. Он просто плыл по течению — не заботясь о будущем, не думая о прошлом, одинокий и свободный, без обязанностей и обязательств. После работы всегда накатывало странное отупение. Сидя на кровати, он разглядывал свои запястья — бледные, с тонкими ниточками темно-синих вен и думал: «Если полоснуть лезвием, польется ли кровь? Или я давно уже умер?». Такие мысли отрезвляли и заставляли обратить взор к старой подруге, единственной, но верной. Она спасала в самые тяжелые дни, встряхивала, возвращала к жизни. Имя ей было — боль. Она имела множество лиц, и бесчисленное количество дорог вело к ней навстречу, но проще всего ее было встретить в клубе: темном подвале с крутой железной лестницей, клепаной тяжелой дверью и крепкими секьюрити, затянутыми в кожу. В этом месте не спрашивали имен, не интересовались работой, не говорили о семье и планах на будущее. Сюда приходили кормить своих демонов, и Аккермана здесь знали хорошо. Он появлялся несколько раз в месяц, неброско одетый — узкие черные джинсы на бедрах, мешковатая майка — прикармливать фетишистов было не в его стиле. Сценарий всегда был один и тот же — Леви садился за бар, заказывал стакан томатного сока и придирчиво выбирал из толпы, будучи уверенным — ему никто не откажет. За эти пару лет он превратился в легенду — черный мазохист с сумасшедшей обраткой, приручить которого невозможно. «Единственный нижний, который может вернуться из привата, перепачканным кровью верхнего» — шутили завсегдатаи, осаживая новичков, успевших положить глаз на Аккермана и наесться слухов. Леви лениво скользил взглядом по залу, выбирая себе блюдо на вечер: Старый добрый доктор Закклай, филигранно владеющий девайсами и как никто другой знающий анатомию? К черту — выдохнется через полчаса, сегодня же хотелось марафона. Райнер? Уже принял, скотина, значит, не будет жалеть, но наверняка начнет распускать руки. Конфликты в планы не входили. Смазливый самоуверенный молодняк, у которых на лбу было написано «ни ума, ни фантазии и руки из жопы». Все было не то, но интуиция подсказывала — сегодня он получит свое. — Один? — раздалось над ухом. — Пока да, но счет идет на минуты, — Леви окинул изучающим взглядом крепкую фигуру подошедшего гостя. — Угостить тебя выпивкой? — Не пью. Отупляет. — Разумно, — и, не дожидаясь ответа, кивнул бармену, — Две содовых, пожалуйста. Леви опешил от этой дерзости: что вообразил о себе этот белобрысый великан? Большинство гостей клуба придерживались негласного этикета, но этому, казалось, правила были не писаны. — Впервые тут? — холодно поинтересовался Леви. Просвещать неофитов в его планы не входило. — Да. Хочу понять, как тут все устроено. — Приваты там. Мальчики там. Выбирай того, кто согласится, и вперед, — равнодушно махнул рукой Леви. — А если я уже выбрал? — тяжелая ладонь легла на загривок и чуть сжала. — Руки убрал, — дернулся Леви, отстраняясь, — С новичками не связываюсь. Ладонь соскользнула к шее, невесомо прошлась вдоль поясницы, вызвав мимолетную дрожь. — "Впервые в клубе", и "новичок" — разные вещи. Я — Эрвин. "Да мне насрать, хоть Папа Римский" — хотел выпалить Леви, но осекся, прислушиваясь к собственным ощущениям. Отчего-то этот высокий блондин интриговал, взывал к уже почти забытому любопытству. — Что ж, Эрвин, ты сам нарвался, — Леви соскользнул с барного стула, направляясь к приватам. Ставить на место заносчивых верхних было его особым умением, тайной страстью, сыгравшей немалую роль в его спорной репутации. Леви ненавидел всю эту убогую терминологию, которая только навешивала на людей ярлыки, скрывая суть: Топы и Боттомы, сабмиссивы и доминанты. На деле, самый выебонистый Господин в реальной жизни мог оказаться неприметным клерком, замученный начальником-самодуром и истеричкой-женой, а самый последний раб, обожающий публичные унижения, готовый стелиться перед всеми подряд, нередко уезжал из клуба на собственном майбахе и воротил корпорациями. Леви видел всех насквозь, придирчиво выбирал и допускал к телу лишь тех, кто готов был принять его правила: никакого секса, никаких унижений, чистый СМ, голые практики. Он не считал себя нижним, он просто любил боль, ощущения, которые она дарит: безбрежный эндорфиновый кайф, с которым не сравнится ни один наркотик. А еще он любил дни после сессий, когда тело тянуло и ныло, напоминая о своей земной сущности, реальности, словно сообщая «Ты все еще жив, приятель, все еще можешь чувствовать». Оказавшись в полумраке привата, Леви задумался о том, почему поступился своими принципами и согласился на сессию с парнем, которого видел впервые в жизни. Но в этом дерзком незнакомце была какая-то внутренняя сила, харизма, устоять перед которой было невозможно. — Предпочитаю ударные девайсы — флоггеры, плети, кнут, если умеешь с ним обращаться, — бросил Леви через плечо, стягивая майку и обнажая худой, поджарый торс, — В игры не играю: не рассчитывай, что я буду ползать перед тобой на коленях и лизать пятки. Эрвин сидел, развалившись на мягком диване, спокойный и расслабленный, лениво наблюдая за Леви: — Мне кажется, ты путаешь. Разве не мне решать, что будет? — Не со мной. Нужна покорная сучка, которая будет заглядывать тебе в рот — по ту сторону двери их пруд пруди. — Нет, я уже сделал свой выбор, — жестко отрезал Эрвин, — Либо с тобой и по моим правилам, либо никак. Не нравится — можешь идти. Леви опешил от такой наглости. Этот парень явно не знал, с кем связался, никто из постоянных членов клуба не стал бы разговаривать с ним в таком тоне. Первым желанием было рвануться к двери, и Леви уже сделал первый шаг, но почему-то остановился, оглянувшись. Ответом был ледяной, изучающий взгляд да издевательская усмешка слишком уверенного в себе человека. Безумно захотелось стереть с лица это заносчивое выражение. В СМ боль была диалогом, разговором двоих, и если один не отвечал — второй терялся. Именно так Леви пошатнул уверенность в себе не у одного доминанта: высокий болевой порог вкупе с острым языком и полным пренебрежением к правилам игры. Не давать нужных реакций, продавливать собственной силой, молчать там, где ждут ответа. Это тоже был своеобразный садомазохизм, но иного порядка. — Значит, остаешься, — не вопрос, утверждение. Леви злобно зыркнул исподлобья: — Посмотрим, на что ты годишься. — Табу? — Никакой грязи. — Стоп-слово? — Ты выдохнешься прежде, чем оно мне понадобится. — Значит, обойдемся стандартным светофором. «Красный», и все закончится, идет? — Слишком много болтаешь. Эрвин встал с дивана и снял со стены моток джута, распутывая веревки. — Только не говори мне, что ты из клуба анонимных макрамешников, ненавижу шибари: долго, муторно, бессмысленно, — скривился Леви. — Значит, тебя вязали не те люди, — ни капли не растерялся Эрвин, — Иди на меня. Леви презрительно фыркнул и двинулся вперед, уже начиная жалеть, что ввязался во все это. Он думал, что ему сейчас придется полчаса стоять по стойке смирно, выжидая, когда по телу закончат раскладывать узлы. Вместо этого он получил легкий тычок в плечо, и, потеряв равновесие, полетел вниз, но за секунду до того, как пропахать носом пол, почувствовал острую боль: поперек груди врезалась веревка, остановив падение. В спину уперлось колено, вынуждая отвести назад руки. Леви чувствовал, как ложатся на запястья петли: стягивая, обжигая. Ощущения были другими: тверже, резче. Несколько минут, и единственное, что Леви мог себе позволить, — это извиваться беспомощным червяком. Он почувствовал грубый рывок, и его уже поставили на ноги: — Это… не… шибари, — выдохнул Леви. — Ходзедзюцу, — спокойно ответил Эрвин, защелкивая карабин и подтягивая к потолку, — Ты же сам говорил, что не любишь долгих прелюдий. Он расправился с ремнем и одним рывком стащил джинсы вместе с бельем. Неосознанно Леви качнул бедрами, освобождаясь от одежды, оставаясь полностью обнаженным. Он чувствовал, что его вело — от одних веревок, до этого с ним такого не случалось. Леви слышал шорох, шаги за спиной, силился вернуться в реальность, но эндорфиновые волны тащили одна за другой: туго стянутые за спиной руки, вывернутые суставы, карабин, тянущий к потолку… прежде он и не знал, что восьми метров джута хватит для таких ощущений. Флоггер лизнул выпяченную задницу, сначала нежно, игриво. Кожаные хвосты прошлись вдоль спины, подразнивая, именно так, как Леви любил. Прогнувшись в пояснице, жестко бросил через плечо: — Не церемонься. Удары сыпались один за другим, вгоняя в медитативный транс, это была не боль, лишь ее ожидание, тонкая грань, где прикосновение к коже было больше чем… Леви почти забыл, что так хотел проучить зарвавшегося доминанта, забыл, что хотел оставаться для него холодным и пустым, забыл, что единственное, что желал дать ему, — свой яд и пренебрежение. Внезапно все оборвалось, Леви услышал глухой стук отброшенного на пол флоггера, почувствовал, как впиваются в ягодицы коротко остриженные ногти: — Ты как? — его осторожно приподняли за подбородок. Леви заглянул в синие глаза и нашел в себе силы изобразить равнодушие, хотя накрывало нещадно: — Издеваешься? Ты едва начал. Или уже устал? — Тогда, я думаю, ты не против, если мы добавим тебе ощущений? — в руках Эрвина блеснул анальный крюк. Глаза Леви расширились от ужаса: прежде он никому не давал прикоснуться к собственной заднице, другие доминанты прекрасно понимали, что он имел в виду, когда говорил «не распускать руки». Эрвин был напротив, одной рукой схватив за волосы, заставляя смотреть прямо в глаза, другой шарил меж ягодиц. Мокрые от смазки пальцы скользнули в тугой проход, растягивая, ввинчиваясь, вызывая сладкую судорогу. — Я же сказал, никакой… ааааах, — выдохнул Леви, чувствуя как место теплых пальцев занимает ледяной металл, слыша щелчок еще одного карабина. — Продолжим, — жарко шепнул Эрвин в самое ухо. Леви не успел среагировать, услышав лишь почти знакомый свист за спиной и почувствовав, как кнут жестко обвивает бедра, оставляя жалящий поцелуй на ягодице. Дернувшись от боли, он почувствовал, как сместился крюк, давя на простату, и из глаз посыпались искры — это было чересчур. Удары сыпались один за другим: резкие, жесткие… Леви тащило на волне этих новых эмоций — каждая попытка уйти от боли извне взывала к еще большей: к крюку в саднящей заднице, к стянутым за спиной рукам. Он пытался продышаться, но чувствовал, что его вот-вот накроет истерикой, и когда, казалось, что он не выдержит, все внезапно оборвалось. Вместо боли и обжигающих поцелуев плети он почувствовал нежные прикосновения широких ладоней, которые требовательно и властно изучали его тело: прошлись вдоль лодыжек, сжали истерзанную задницу, размяли затекшие руки, замерли на ключицах, сдавив какие-то чувствительные точки… Леви поднял затуманенный взгляд и выдавил из себя единственное, на что был способен: — Какой же ты все-таки мудак… — У тебя стоит, — прилетело в ответ со смешком, — Не такая уж ты и недотрога.  — Иди к черту. Леви почувствовал, как железный крюк выскользнул из него, а сзади прижалось чужое, крепкое тело, теплая, мозолистая рука легла на стоящий колом член, начав осторожно подрачивать. — Я же сказал, не распускать руки, — выдохнул он, чувствуя, как рот закрывает широкая ладонь, блокируя доступ кислорода. — Ты ведь понимаешь, что ты сейчас полностью в моей власти? — жаркий шепот в ухо, — Боль — это лишь одна грань. Потеря контроля, доверие — совсем иная. Резко потемнело в глазах, не хватало воздуха, но отчего-то все ощущения от этого стали острее и ярче: от разгоряченного тела, что вжималось сзади, от пальцев, что скользили от опухшей дырочки вдоль гладкого ствола, размазывая по головке смазку, от жаркого дыхания в шею… На секунду хватка ослабла, и долгожданный глоток воздуха привел в чувства: — Ты ведь позволишь сделать мне все, что я захочу? — Дааааа, — выдохнул Леви, окончательно капитулируя, расписываясь в собственном поражении. Леви почувствовал требовательные пальцы на бедрах, ощущая, что в него вторгается что-то большое, жесткое, инстинктивно дернулся и подался вперед, пытаясь уйти. Но Эрвин перехватил, притягивая к себе: одна рука жестко легла на член, другая вновь перекрыла доступ кислорода. Леви бился пойманной птахой, не понимая, чего в этом больше — боли или кайфа. Его окончательно сорвало и, судорожно пытаясь втянуть воздух сквозь ладонь, зажимавшую рот, он кончил, содрогаясь от наслаждения и проваливаясь в беспокойное забытье. Леви пришел в себя, укутанный в мягкий кокон из нескольких плюшевых пледов, свернувшись клубком на коленях Эрвина. Вместе с воспоминаниями на него накатило горькое чувство поражения и разочарования в себе — в этой битве он проиграл. Эрвин нежно перебирал его пряди и разминал затекшие руки, тихо бормоча какие-то слова утешения. — Ты… сукин… сын, — Леви попытался вырваться из плюшевых объятий, — Ты меня трахнул! — Ты был не против. Да и потом, у тебя было стоп-слово. Ты им не воспользовался, — спокойно ответил Эрвин, — Я думал, у тебя все под контролем. В голосе чувствовалась насмешка, и это задевало еще больше. Леви резко соскочил, торопливо натянул джинсы, отчаянно ища брошенную куда-то майку. — Чертов ублюдок. — Не оставишь свой номер? Я не прочь повторить, — сыто промурлыкал Эрвин. — Пошел ты… — прошипел Леви, полуголым вылетая за дверь. Эрвин еще долго сидел в привате, сжимая в руках черную тряпку — забытую Леви майку, вдыхая терпкий запах мускуса, мыла и табака, прокручивая в голове прошедшую ночь, улыбаясь своим воспоминаниям. Едва вернувшись домой, Леви забрался в душ. Он сидел скрючившись в ледяной воде, пытаясь осознать то, что произошло. Он уступил, сдался, проиграл, и это было… восхитительно, божественно, невероятно. Леви прислушивался к собственным чувствам: старая подруга боль говорила на знакомом языке, отзываясь глухим эхом в вывернутых суставах и истерзанной заднице, но вторила ей неведомая, другая… Прежде он не слышал ее — привязанность. Она умоляла повторить, корила за скорый побег. И Леви было так странно. Впервые он получил больше, чем просил, больше, чем хотел. Он не мог вспомнить, чувствовал ли себя более живым, чем сейчас. Работа — единственное, что могло сейчас отвлечь. Неловко он выбрался из ванной и, завернувшись в халат, уселся перед ноутбуком. Открыл браузер ТОРа, проверяя почту. Одно непрочитанное. Новый заказ. Профайл грузился непростительно долго, и наконец, когда он открылся, с монитора на него смотрели уже знакомые светло-голубые глаза, а подпись ниже гласила: Эрвин Смит, Вашингтон стрит 12/2, выполнить заказ необходимо в течение недели, гонорар — тридцать тысяч.