Some will seek forgiveness

Hey unfaithful I will teach you To be stronger, to be stronger. Hey ungraceful I will teach you To forgive one another. © Underoath. Ты не ел уже неделю, а я, лелеянный мыслью, что мы еще сможем выбраться отсюда, каждый раз приношу тебе еду, которую ты не принимаешь ни в каком виде. Я не могу понять, как все зашло так далеко. Вроде бы все как у всех: клубы, алкоголь, таблетки, беспорядочный секс. Ничего страшного? Но нет, именно нам с тобой суждено закончить вот так. Но зато мы умрем вместе, или я уйду раньше? Или ты? А ты уже смирился с этим, а может быть ты даже и не расстраивался по этому поводу. Я всегда знал, что ты любишь то, чем занимаешься, но почему этим стал заниматься я? Потому, что люблю тебя? Может ли быть другая причина? Я уже чувствую, что долго мы не протянем. Денег ни у тебя, ни у меня нет, а это сейчас единственное, что может продлить нам жизнь. Тебе плевать, но ты все равно продолжаешь говорить, что любишь меня. Я как-то спросил тебя, в чем я виноват перед тобой? Почему именно меня ты забрал с собой? Ты тогда промолчал. Только похабно улыбнулся и в очередной раз затащил меня в постель. А я и рад был. Дурак. Если бы тогда мы не встретились, в ту ночь, когда я был так горяч, а ты так красив, мы бы не влюбились друг в друга, а ты бы не посадил меня на наркотики. Морально я сопротивляюсь до последнего, но физически ничего с собой поделать не могу. А ты, ты все время смеешься надо мной и моими попытками завязать, заглатывая очередную таблетку амфетамина. Где мы только брали деньги? Хотя, какая уже разница. Я не могу держать на тебя зла. И даже сейчас, когда ты целуешь меня, обнимаешь меня, я понимаю лишь одно: я не жалею ни о чем. В тот день я проснулся в клинике, рядом со мной сидела вся моя семья. Отец, мать, которая плакала, и маленькая сестренка, смотревшая на меня своими огромными серыми глазами. Я не понимал ничего, что здесь происходит, почему я в больнице, почему тут мои родственники, с которыми я не общался больше года, а главное, я не мог понять, почему мне не отвечали, где находишься ты. Я долго уговаривал врачей, родителей, да кого угодно сказать, где ты, что с тобой. Почему я в больнице. Но врачи лишь крепче связывали меня на кровати, мама громче плакала, а отец забрал сестру и уехал, сказав, что не может смотреть на это, да и ребенку это тоже не нужно. Не выдержал и я. Я перестал сопротивляться, лежал, и смотрел в потолок, пока в меня вкалывали непонятно что, и думал о тебе. Так и прошли мои следующие три дня, при которых единственной моей компанией была мама и врачи. С врачами проблем я не имел, а вот мама в перерывах между бесконечными рыданиями все время спрашивала меня, почему я из идеального умненького мальчишки превратился в конченного наркомана-гея, да еще и отказался от семьи. Я смотрел ей в глаза и не мог найти ответа. А ответа, по сути, и не было. Я чувствовал, чувствовал всем своим сердцем, что это мучение не будет долго продолжаться, я знал, что скоро все наладится. В тот день вечером моя мать и сказала мне, что тебя не спасли. И в тот самый злополучный день, когда нас доставили в больницу, ты скончался, а я, по велению Господа, остался жить. Зачем?