Ханговер

      С катарактой, глаукомой, да ВИЧ в придачу очень сложно радоваться жизни. Особенно когда все эти болезни – на один единственный правый глаз. Немного лейкемии на левый.       В телевизоре серость буквально, там бегают мошки и напоминают гребанную снежную вьюгу, которой он так давно не видел.       Иконы на левой стене, перекошенная фотография правой груди левой тёлки из старого-старого журнала на правой. На полу пустая бутылка.       На самом деле, не одна пустая бутылка, но считать не хватит пальцев, зрения, желания, ума.       У него есть желание считать причины для жалости к себе, для злости на других, считать непечатные обороты, которые он может выдать на трахающихся студентов сверху, попивая чай – на самом деле это просто кипяток, причём почти остывший – из картонки. И вспоминать, где лежит его единственная пушка, которую он не продал и не заложил. Пушка, из которой не сможет стрелять, ведь: не хватит пальцев, зрения, желания, ума.       И это – последнее, что у него осталось.       И он достаёт потёртый папин винил.       Заряжает пыльную мамину магнитолу.       На всю квартиру льются звуки рая, музыка вытекает дерьмом на улицу, его говнохард ползет драным побитым зверьком по батареям на соседние этажи. Он сдыхает от каждого хуевого удара басов, он усыхает, воду, кровь и слезы из него тащит клещами гитарист, солист и совсем немного паленая водка.       А все-таки это правильно.       Дерьмо в дерьме тонет и там же подыхает.       И он не помнит, когда просыпался и засыпал трезвым – за своей жизнью не следит вообще, будто её и нет вовсе. Вся жизнь его уместилась в маминой магнитоле и отцовском виниле, вся любовь, которой у него, вообще-то, и нет, тлеет тихонько отмокшим беломором в этом говнохарде.       В комнате живёт пьяное зеркало, которое искажает вид – из него видно рваные обои, грязный пол, частично переваренные остатки его позапозавчерашнего обеда, когда водка оказалась чуть более паленой, чем обычно. Из зеркала на него смотрит труп, немощь, инвалид, кусок черт знает каких помоев, который просрал все свои возможности и шансы.       Впрочем, он и не спорит.       Ему-то, в самом деле, что?       С улицы зовут, называют по имени, на расстоянии трех этажей вниз стоят такие же. Переломанные. Их сушит не музыка, не дрянь в организме, – хотя её там немало, надо полагать – а кусок мяса в трех метрах под камнем с надписью навроде "Не получилось, я проебался".       Антон проебался, и теперь проебываются без конца(с концом скорым и весьма печальным) эти двое.       Валере злобно от одного их голоса. Хочется уебать пиздюкам за то, что они существуют, за то, что они – это прошлый он, а музыка у них другая.       Эх, потерянное поколение, какое же ты потерянное.       Ржавая ванная комната со ржавой водой и немного остатками обеда уже сегодняшнего(такую дрянь по водопроводам пускают, что похуже любой пали будет, ёб) пропитана запахом качества близкого к звучанию его любимого рока.       Валера жмется ближе к полу, ближе к магнитоле, к своим испражнениям на полу, к аду поближе, и вот-вот, кажется, просочится такой же противной субстанцией сквозь пол.       У Валеры истории нет, как нет жизни. Весь он – в драной маминой магнитоле и объёбанном папином виниле. Весь он – в двух строчках чужой песни.       Дядя Валера засыпает, растворяется в себе подобном, игнорирует стоны сверху, стены слева, крик с улицы, он хочет в ад и хочет слушать рок.       И очень не хочет встречать следующее утро похмельем.       Ведь ханговер – последняя дрянь.       Так пели. И так уже не запоют – другая музыка, другое поколение, ёб.