Высота

Оглушает треск стекла и крики; взрывается целый мир и переворачивается с ног на голову; и осыпаются осколки на головы прохожих с высоты пяти сотен метров. С высоты пяти сотен Минчан срывается и летит вниз без парашюта или спасительных крыльев за спиной; без шансов выжить. Его ветер плетьми бьет; срываются с ресниц слезы. Но открой глаза — все еще стоит у окна от пола до потолка. Сплошь: стекло и металлические крепления. Обзорная площадка, больше походящая на ад по всему диаметру, потому что: высота, хрустальная хрупкость, окрашенный в алый закатом город. И не за что держаться, кроме все тех же окон. Свободный полет отсюда, наверное, будет казаться бесконечным. И испытать это Минчан не хочет. Дыхание спирает уже от мысли, что прямо сейчас под ним лишь воздушное пространство и высота птичьего полета; под ногами пол прозрачно чистый настолько, что кажется, будто его нет; будто Минчан удерживается лишь сознанием, а немного расфокусируется — и тут же камнем вниз. Сорвется так безнадежно, некрасиво, точно кукла-марионетка с нитями обрезанными. И никто даже за руку его схватить не успеет, чтобы спасти; а если успеет, то оба упадут вниз, исчезнут в кровавых тонах вечера, привнесут собственные цвета и астрами распустятся. Ужасно. Минчан жмурится, но страх не отпускает; давно липкими нитями опутал сердце, ребра, давит и сжимает, будто мечтает раздавить; будто у страха есть своя личность, и личность эта ненавидит мальчиков на высоте пяти сотен метров над уровнем Сеула. Сделать бы глубокий вдох, выдох — в легких пустота — но удается лишь задохнуться; внезапно воздух оборачивается густым, что впору подавиться и зайтись в кашле. Никто из ребят не поймет, что с ним, а он, лишенный способности говорить, даже не объяснит. Бояться высоты — так глупо. Но Минчан не может это контролировать, как не пытается. Особенно в стеклянной клетке. Вероятно, стоя на таких площадках и создавали свои бесконечные части фильмов и сериалов о катастрофах сценаристы и режиссеры. Именно здесь рождается ощущение, что вот-вот услышишь как выстрел треск и даже сориентироваться не успеешь — провалишься с кусками стекольного пола. Именно здесь ты начинаешь думать, насколько прожил мало и сколько еще лет хочется ходить по земле и полной грудью вдыхать воздух. Сколько еще хочется гулять с друзьями и держать за руку Чу Енхо, и смеяться его шуткам, и вместе встречать закаты, но где-нибудь на цветочном поле, мажась в пыльце цветов и улыбаясь целой жизни. О боже. — Енхо, — одними губами зовет; и вероятно, его никто не услышит; а громче повторить сил не остается. Сползти бы по окну этому и растянуться на полу, но так страшно доверять им. Ребятам вон все равно, прыгают и танцуют, и делают миллиард глупых фото, и совершенно точно не замечают побледневшего Минчана, борющегося с тошнотой, иррациональным ужасом, собственными мыслями. Кроме Енхо. Сначала Минчан вздрагивает, когда его чужие руки со спины обнимают и смыкаются на животе; Енхо кладет голову на плечо и пушистыми волосами трется об щеку, почти мурлыкая. Вероятно, всю жизнь Минчан любил кошек, потому что подсознательно знал, что встретит одного котенка с мягким взглядом и теплой улыбкой. И в его руках он сразу ощущает себя в безопасности. Под ним все еще высота и тонущее за горизонтом солнце, но переплетая пальцы с теплыми Енхо, удается немного забыть об этом. — Хен — трусишка, — смеется Чу ему на ухо и легко прикусывает мочку. — А еще старший. — Возраст лишь цифра, — бормочет в ответ, теснее прижимаясь. И подальше от окна, хотя Енхо, кажется, так и норовит к нему прижать; Енхо высота кружит голову и притягивает к себе, Енхо не поймет его страхов и опасений, найдет их глупыми, а риски — заманчивыми. Но именно он закрывает теплыми ладонями ему глаза, когда Минчан начинает мелко дрожать. — Но согласись же, здесь так красиво, — все еще шепчет, и кажется, будто в мире никого кроме них не остается; и его шепот выходит на передний план; невидимый кто-то выкручивает колки, заглушая все остальные звуки. — Небо цвета малины и инея отражается в каждом окне, на каждой зеркальной поверхности, и даже на тебя ложатся мягкие отсветы. Знаешь, они цветом напоминают срез лососевого мяса. Давай после съемок сбежим от ребят и менеджера и пойдем поедим рыбы. Я давно не ел рыбы. И вздыхает. Убирает ладони, но не дает Минчану увидеть то, что описал. К себе разворачивает и улыбается так ярко, что после от вечера самым ярким впечатлением остаются именно его нежно-розовые губы. Минчан подмечает: уж на лицо Енхо солнечные мягкие алые отсветы ложатся точно слишком красиво и аккуратно; и стоять спиной к затопленному вечером городу менее страшно. — Сбежим, — кивает. Енхо обнимает его, а Минчан утыкается в шею; тонет в душистом цветочном запахе мыла и кожи. Хочется так простоять как минимум вечность, потому что сейчас кажется — другого такого волшебного мгновения не повторится. — Но ты все еще трусишка, хен, — гладит Енхо его по спине и смеется, смеется, чисто и невинно смеется, что на него обидеться невозможно. И в сущности, он прав. Но в его руках все еще безопаснее, чем где-либо, и Минчан прощает ему каждую насмешку.