Высота

Сжимая чужую горячую ладонь в своих сухих и прохладных, Енхо оставалось лишь волноваться и молиться, хотя он всегда был спокойным и неверующим. То есть, он не привык к негативным оттенкам, он все видел ярче и радужнее, и волноваться за что-то, за кого-то — слишком лишнее. Отличное от волнения на сцене или перед вступительными экзаменами. И слишком едкое, разъедающее, как уксус. А религия? Он просто не верит. Но сейчас как-то хочется. Верить хочется и верить в эту наивную веру — тоже. Его бессилие спазмами сжимает горло и давит слезы, хотя, кажется, тут хуже всех все же Минчану, а не какому-то Енхо. Потому что у хёна — опять высокая температура. Опять болезненная бледность и посиневшие губы, и кажется, что от озноба его не спасают даже два одеяла и самая теплая пижама, что нашлась среди их вещей. И жаропонижающее, выпитое им перед сном, тоже не помогло. А Енхо не целитель тем более, он может лишь держать Минчана за руку и одними губами повторять молитвы, раньше казавшиеся такими чужими и непонятными, и слишком абстрактными для его простого восприятия. Разбудить бы менеджера или кого-нибудь из ребят постарше — но они тоже уставшие и взволнованные, и днем у них слишком много работы; а Енхо сейчас слишком явственно ощущает себя ребенком, которому бы спрятаться за мамину юбку или, как раньше, за спину Минчана. Минчана, который сейчас на себя не похож в этом предлихорадочном состоянии; Минчана, который выглядит слишком беззащитным и маленьким в окружении кучи подушек и плюшевых игрушек, которые принесли ребята — тоже не в силах сделать большее. Все хены и маленький Канмин — хотят помочь. И все точь-в-точь Енхо запутавшиеся и испуганные, и лишь Донхон, собираясь с силами, несколько раз в день предлагает позвонить в скорую. Но — инфантильно и эгоистично — Енхо Минчана отпускать не хочется. Поэтому — ночи у постели, затекающие ноги и спина, и немного болящие глаза от постоянного наблюдения за состоянием хёна. Может, проснется и попросит воды? Может таблетку от горла или приготовить поесть? Пожалуйста. Пожалуйста, дай Енхо побыть хоть нужным. Не как сейчас, а действительно нужным. Минчан не просыпается и ничего не просит. Енхо закрывает окно плотнее, чтобы не было сквозняков; задергивает шторы, лишь бы луна ярким светом не тревожила больного; бесполезно поправляет одеяло, хотя заметить это некому. Минчан глухо стонет во сне и сжимает руку Енхо крепко-крепко. Может, там, где он сейчас, происходит что-то ужасное; может быть, ему страшно или больно; хочется обнять и вырвать из кошмара, но едва ли поможет, потому что они сейчас как во вселенных разных, и между ними совершенно точно миллиарды световых лет. Одну руку Енхо освобождает и бережно проводит по влажноватым волосам Минчана, убирая спутанные прядки со лба. Он спит, кажется, так крепко, что можно принести расческу и аккуратно расчесать его — но не имеет смысла. Проснется все равно растрепанным. Как маленький птенчик с нелепым оперением. Улыбка появляется независимо от опасений Енхо. Минчан действительно похож на птенца, и Енхо готов быть ему уютным гнездом, ограждающим от опасностей окружающего мира и техногенной среды. Енхо готов в ладонях держать его щуплое тело и прижимать к груди, огрызаясь на каждого, кто засмеет. Может быть, он и правда выглядит глупо. Но это не имеет значения, пока Минчан в безопасности и смеется его сомнительным шуткам, называя «слишком еще маленьким». Маленький. Но возраст не имеет значения. А ближе к утру — рассвет только-только окрашивает самый краешек горизонта чем-то светлым и теплым — Минчан перестает дрожать и открывает глаза. Сначала щурится и, наверное, пытается придти в себя после сна, а потом замечает Енхо и вновь сжимает его ладонь, но уже не так крепко, как во сне, а нежно-нежно, в своей манере. — Доброе утро, — улыбается ему Енхо и немного потягивается; у него болит каждая мышца, но он не показывает это, потому что хену было и может стать — хуже. — Доброе утро, — сонно бормочет в ответ и тоже потягивается, путаясь в огромных одеялах; Енхо помогает одно откинуть, когда Минчан говорит, что ему жарко, и спешит проверить температуру. Лоб все еще горячий, но не так, как ночью; а градусник неведомым образом теряется на прикроватной тумбочке, и остается лишь корить себя за этот беспорядок. Помощник из него такой себе. Минчан не жалуется. — Ты мне ночью снился, — почти шепчет и немного приподнимается на локтях. — Когда совсем плохо становилось, видел твою улыбку и отпускало. — Ты только проснулся и уже флиртуешь? — отшучивается, но внутри — все звенит. Если есть у души какие-то сияющие натянутые струны, то Минчан их разом все задел, но перезвон вышел не диссонансом. Потому что все, что связано с ним, пронизано смыслом. Потому что Енхо любит, очевидно, самого потрясающего человека в мире. — Я тебя тоже, — будто Енхо вслух произнес. — Но по-моему, это все еще сон. Хотя для сна я слишком хочу спать. — Тогда спи дальше. И когда первый солнечный луч все же находит щель между шторами и проникает в комнату, скользя по подушке, Минчан уже спит. С умиротворенной улыбкой на красивых губах. Переплетя пальцы с пальцами Енхо. Который, возможно, ощущает себя все же хоть немного нужным. И тоже улыбается. Потому что, если его улыбка как-то помогает Минчану в его далеких снах, он готов улыбаться бесконечно.