Утро цвета карамели

      Есть ли что-либо более сладкое и нежное, чем ощущение тепла родного человека под боком утром?       Наверное, есть, однако Виктору дела до этого совершенно не было. Довольно потянувшись, он улыбнулся, щуря глаза. Неплотные шторы не скрывали яркого солнца, только делали его свет приглушенным. Запустив руку в спутанные со сна серебристые волосы, мужчина вновь потянулся, не скрывая зевка. Нет, утро определенно начиналось замечательно.       Никифоров повернул голову в сторону, где рядом виднелись чьи-то очертания под одеялом. Улыбка, и без того довольная, сделалась еще более сытой, удовлетворенной и светлой. Облизнувшись, он повернулся всем телом на бок, закидывая руку на этого некто, с темными вихрами на макушке и тихим посапыванием. Придвинулся, прижимаясь со спины. Провел носом по затылку, жмурясь, вдыхая аромат нового шампуня, недавно купленного совместно в супермаркете. Коснулся носом раковины уха, мазнул губами в легком поцелуе шею. — Юри-и, — протянул с улыбкой, как у кота. — Юри, — выдохнул томно, забираясь рукой под одеяло.       В ответ послышалось только недовольное, неразборчивое сонное мычание. Виктор по-детски хихикнул, касаясь пальцами теплого бока. Задранная футболка, определенная Кацуки как пижама, немного мешалась, не позволяя коснуться грудью голой спины, однако вызывала умиление. С полустертого рисунка улыбался сам Виктор, являя собой фанатское прошлое Юри. Их совместное настоящее и будущее сверкало на солнце золотом на безымянных пальцах.       Никифоров, не скрывая улыбки и еле сдерживая тихие смешки, провел кончиками пальцев по коже парня, скользя вниз к подтянутому животу. Юри нахмурился сквозь сон, что-то протестующе пробормотал на японском, завозился. Виктор рассмеялся почти неслышно на трогательное ворчание того, поглаживая ладонью живот, забираясь под футболку, касаясь ребер.       К невинно ласкающим пальцам добавились губы. Виктор касался шеи мягкими, почти невесомыми поцелуями, будто проводя невидимую линию. Широко мазнув шею языком сзади, у позвоночника, он подул на влажный участок кожи. Юри в его объятиях поежился, покрываясь мурашками, недовольно заворчал сквозь сон, накрываясь сильнее одеялом и поджимая ноги. Насупленное выражение лица мужчина видел лишь частично, но отчетливо представлял в голове. Он подолгу рассматривал спящего Кацуки, проводя пальцами в миллиметре от лица. Парень часто хмурился в первое время во сне, а после, когда его душа пришла в согласие с самой собой, он стал спать подобно младенцу, невинно и крепко, посапывая тихо. И щечки у него, даже после того, как похудел, во сне никуда не уходили. Никифоров с трудом сдерживал себя, чтобы не затискать такое сокровище, но боялся потревожить его сон. — Юри-и, — мужчина вновь предпринял попытку разбудить одного соню. — Юри, — сказал уже чуть громче, прикусывая мочку уха. — Витя, — пробормотал с легким акцентом парень, отодвигаясь, — отста-а, — послышался долгий зевок. — Отстань.       И перевернувшись на живот, подгребая под себя подушку, Кацуки, как ни в чем не бывало, продолжил спать. Точнее попытался. Кто бы ему дал-то?       Уже более настойчиво теплые ладони провели по животу, забираясь бесстыже под футболку, оглаживая грудь. Пальцы задевали соски, иногда намеренно, порой надавливая, вызывая легкую дрожь. Виктор хищно улыбнулся, оплетая руками парня, прижимая к себе, буквально вдавливая в свое тело. Одной ладонью он гладил грудь, касаясь кончиками пальцев ключиц, целуя притом сзади, кусая сквозь футболку игриво, оставляя мокрые следы на ткани. Другой — водил по столь чувствительному у Юри животу, надавливая на мягкие бока и спускаясь ниже, задевая кожу над линией нижнего белья. Будто дразня, Никифоров то надавливал, вызывая копошение, то невесомо гладил, почти не касаясь. Воспринимая это то ли как ласку, то ли как щекотку Кацуки тихо неразборчиво хныкал. — Ю-юри-и-и, — вновь протянул мужчина, томно выдыхая на ушко. — Юри, ну просыпайся, я соскучился, — и поцеловал нежно в изгиб шеи, лизнув напоследок.       Прикосновения Виктора становились все более смелыми и требовательными. Он сжимал теплое, податливое со сна тело возлюбленного, прижимался все теснее, шалея от запаха его кожи. Такой же теплой, бархатистой, с редкими пятнышками родинок. Зарывался носом в темные спутанные волосы, едва ли не мурлыкая. И хотя на такое способны только представители семейства кошачьих, Виктор иногда жалел, что не мог превратиться в кота и замурчать парня до потери сознания, не пуская никуда, неспешно виляя хвостом, проводя им, пушистым, по коже Юри, вызывая мурашки и мурча от счастья ещё сильнее.       Впрочем, Кацуки быстро сдался под напором наглого, «соскучившегося» за ночь Виктора. Вздохнул с некоторой мукой, повернулся, устраиваясь удобнее и куда более осознанно и понятно проснувшимся голосом произнес: — Витя, — легкий акцент из его речи так и не исчез, но это делало всякий его разговор отчего-то трогательным и умилительным. По мнению Никифорова, конечно. — Витя, у нас единственный выходной, дай мне, пожалуйста, поспать. — Во-первых, ты уже не спишь, — довольно ухмыльнулся мужчина, проводя носом по шее, поднимаясь выше, утыкаясь в местечко за ухом. Возмущенный возглас он нагло проигнорировал. — А во-вторых, это наш единственный выходной и мы можем его потратить на куда более интересные занятия!       Его рука, что ласкала живот парня, в то время, как он говорил, спускалась все ниже и ниже. Нырнув за резинку трусов, она дразняще ласкала пальцами лобок. Юри на это мог только жмуриться сильнее, поджимая пальцы на ногах, вытягиваясь в струнку. Дыхание у него сбивалось, делалось более частым, глубинным. Виктор под ним сыто облизнулся, читая возлюбленного как открытую книгу. У того всегда такая яркая, восхитительная реакция! — Витя, поимей совесть, — противился Юри, стараясь слезть с мужчины. Когда, правда, его на себя затащили, он даже не заметил. — Утро — не лучшее время для секса.       Никифоров на мгновение остановился, а после перевернулся, подминая под себя тело Кацуки. Заглянул в глаза насыщенного карамельного цвета, лицо, с красными полосами от подушки. Улыбнулся светло, целуя парня в нос. — Возможно ты и прав, — кивнул он, а Юри облегченно выдохнул. Жаль, преждевременно. — Но это не помешает мне зацеловать каждый миллиметр твоего тела! — довольно заключил он, оставляя первый поцелуй на шее возлюбленного. — Витья! — в минуты возмущения, акцент у Кацуки проявлялся сильнее. — Ты засстанец!       Никифоров рассмеялся, бескомпромиссно задирая ночную футболку парня. Лизнул широко грудь. — Засранец, Юри. Правильно будет: засранец!       Хотя, это уже не столь важно. Ведь нет ничего милее и слаще, чем теплая, вкусная кожа любимого человека утром, в единственный выходной.