Привычка

Откуда у Якова Петровича такая дурацкая привычка только взялась? Совсем не по его натуре, если честно, да и вообще хватать людей за руки, когда самому захочется, — дурной тон. А Гуро не просто хватает — он гладит, разминает, а иногда задумается и одним-единственным указательным пальцем круги выводит по ладони собеседника. Николай каждый божий раз краснеет и ничего поделать ни с собой, ни с Гуро не может. Вот, как оно случается: руки друг другу пожимают, и Яков Гоголя с ходу начинает беседой развлекать, а руку разжать забывает — и мнёт бедную, мальчишечью ещё совсем, ладошку, пока Николай совсем не покраснеет; потом только замечает, что руку так и не отпустил, и смехом тихим заливается, вроде как сам с себя, а на деле, скорее всего, — с неровного румянца Коли. Делает такое Гуро ну слишком часто, про него даже слушок такой прошёл, будто он помешанный на рукопожатиях, вот только раньше он это со всеми, кто ему импонировал, проворачивал, а сейчас — только с Колей, и это Гоголя смущало вдвойне. Нравится, выходит, ему Николай до глубины души. А может забавляется Яков Петрович так просто — писарь краснеет каждый раз, как зимнее яблоко, и глазами бегает, а Гуро смешно. Вот и сейчас Яков что-то заговорился, за руку Колю берёт, за пальцы сжимает так заинтересованно и в то же время рассказывает что-то так увлечённо — что именно, Гоголь не слышит, он сейчас способен улавливать только шум крови в ушах и гулкие удары собственного сердца. И вот как-то Николаю уже и нравиться начинает такого рода внимание: мысли, опять же, о том, что это только с ним одним Яков себя так ведёт, да и вообще Коля — человек тактильный, у него любые прикосновения чем-то приятным внутри отзываются. И сейчас уже Гоголь руку убрать не пытается, наоборот подсовывает ближе, надеясь, что Яков не перестанет прикасаться, и чистое, ярчайшее удовольствие на грани стыда испытывает, так что щёки всё равно неумолимо покрываются алыми пятнами и горят. Яков Петрович ещё не замечает — так уж увлечён рассказом и ловко подставленной ладошкой, что смотрит только на неё, перебирает чужие пальцы между своими, мнёт и поглаживает. А потом задумывается на секунду, замолкает, и как-то по инерции расчерчивает несколько кругов указательным пальцем в самом центре ладони. Так приятно и настойчиво, что Гоголь не сдерживает протяжный прерывистый стон, смолкая практически сразу же, как только понимает, что Яков Петрович слышит это более чем отчётливо. — Я бы вам сейчас в любви признался, только возраст не позволяет, — Гуро смеётся тихо, как всегда, и сейчас Николай уже точно уверен, что с него, потому что даже представить себе не может, насколько ошарашенным выглядит. Вскоре Коля смеётся тоже, только как-то нервно, неуверенно, заламывая до боли пальцы за спиной, и Гуро всё замечает. — Оставайтесь сегодня у меня, Николай Васильевич: выпьем с вами, побеседуем, — Яков нежно обнимает Гоголя за талию, а ещё смотрит тепло и уверенно, по-отцовски даже, в самые глаза, и Николаю более нет нужды сбегать. — Авось хоть до утра забуду, сколько мне лет.