Чтобы не чувствовать ничего - я притворюсь статуей гипсовой

— Не уходи. Останься. У Хёнджина пальцы в порезах — свежих и неглубоких, но оттого не менее болезненных и почти постоянно кровоточащих, и от того, что он изводит один пластырь за другим, лучше не становится. Вот и сейчас, едва залепив порез на мизинце, Хёнджин зарабатывает сразу два свежих на указательном и среднем. За тем, как они наливаются кровью, он наблюдает с интересом учёного астронома, открывающего, по меньшей мере, новую галактику. Вкус лосося на языке раскрывается солью. Хёнджин посасывает подушечки пальцев и держится за край стола. После двухдневной голодовки желудок протестует против сырой рыбы, однако есть что-то другое Хёнджин принципиально не собирается. — Всё в порядке? У Чанбина ссадины на костяшках, а вечно мозолистые пальцы обёрнуты эластичными бинтами. С шеи свисают боксёрские перчатки на резинке, а из-за пояса спортивных штанов торчит пистолет. Хёнджин бы рассмеялся, помни он, как. — Я оставил суп в холодильнике, — добавляет Чанбин. — Подумал, вдруг вы… Даже холодный суп пахнет изумительно. Хёнджин долго разглядывает чёрную пластиковую миску из доставки, затем — алую бусину крови и разжимает пальцы. Лицо Чанбина вытягивается, когда брызги разлетаются по полу. Хёнджин выходит из кухни, больно задевая его плечом. «Ты чувствуешь что-нибудь?» — спрашивает он себя. Крови недостаточно, чтобы сказать «да». У Хёнджина руки в шрамах. Одни стёрло время, другие — тонкие и побелевшие пересекаются друг с другом резкими линиями, складываясь в рисунок, понятный ему одному. Хёнджин помнит, что самый первый шрам появился в четырнадцать, когда на смену робкому первому поцелую пришёл издевательский смех и щелчки камеры. В груди до сих пор глухо ноет от предательства, а физическая боль, приносящая облегчение, постепенно сходит на нет. Хёнджин проглатывает эту обиду так, как и многие другие до неё, и обещает себе браться за лезвие только когда равнодушие и безразличие достигнут критической точки. Это как с курением, думает он, можно бросить, если перестать тянуться к сигарете в моменты эйфории или печали. Кто же знал, что равнодушия в его жизни окажется куда больше, чем хорошего и плохого вместе взятых. Последнему шраму чуть меньше года. Длинный, с нелепой закорючкой влево, он появился в один день с Чанбином, правда, на несколько часов раньше. Хёнджин забывает о своём обещании, потому что в нём больше нет необходимости; потому что в присутствии Чанбина безразличие куда-то уходит. «Ты чувствуешь что-нибудь?» — спрашивает он себя. Шрамов всё ещё слишком много, чтобы сказать «да». У Хёнджина синяки почти по всему телу. Больше всего — на бёдрах. Он налетает на острые углы и любые другие препятствия с завидным постоянством; его лучший друг Сынмин однажды пошутил, что Хёнджин обладает суперспособностью материализовать предметы из воздуха. В ответ на это Хёнджин скорчил рожу и практически сразу же налетел на угол скамейки, которой, он был готов поклясться, там не было. Нога взорвалась болью, из глаз посыпались искры, а по возвращении домой он обнаружил на икре огромный уродливый синяк, на который даже смотреть было больно. Отметины на груди и спине бледно-жёлтые. Хёнджин кривится и поджимает губы, вспоминая, как в одном из клубов в бешеном танце ему заехали кулаком под дых, пересчитали рёбра и вонзились под лопатки. Что было на вечере, в сущности, не так важно. Важная была вкручивающаяся, будто штопор, боль, мешающая дышать и выворачивающая наизнанку. Теперь её не было и больше не могло быть; теперь, с приходом Чанбина, Хёнджин кажется себе птицей в золотой клетке. — Я пообещал, что вам никто не причинит вреда, — сказал однажды Чанбин, встав в проходе и скрестив руки на груди. — Мне никто… — В том числе вы сами. Его взгляд тяжёлый, не по годам мудрый. Хёнджин не помнит, сколько ему лет, но, кажется, они почти ровесники. Он подходит почти вплотную, смотрит сверху вниз со всем презрением, на которое способен. — Пропусти. — Не могу. — Ещё скажи, что тебе жаль. — Мне не жаль, — Чанбин стоически держится, разве что отвечает с заминкой. — Я не хочу, чтобы вы пострадали. — Сколько тебе доплачивают за чушь, которую ты льёшь мне в уши? — Нисколько. Это моё мнение. Ни в интонации, ни в лице он не меняется, но Хёнджин инстинктивно чувствует укол совести. Он фыркает и закатывает глаза — больше для вида, уходит к себе в комнату, демонстративно хлопнув дверью. Пускай Чанбин уяснит: одна выигранная битва не равна всей войне. «Ты чувствуешь что-нибудь?» — спрашивает он себя. На потолке — игра света и тени; вместе со старыми сходящими синяками трескается лёд. У Хёнджина — бессонница, круги под запавшими глазами и ломота во всём теле. Он кричит, потому что не может молчать, вырывается из кольца рук, молотит кулаками по чужой груди. Чанбин обнимает его, зарывается пальцами в волосы, прижимает голову к плечу и стискивает зубы так, что того и гляди начнут крошиться. — Пусти!.. — Хёнджин хочет вырваться, убежать, упасть и разбиться, лишь бы забыть и ничего не чувствовать. — Я с тобой, — бормочет Чанбин ему в макушку. Перед глазами — кровавая пелена, а в ушах — звуки выстрелов и бесконечно долгий крик. Как он мог упустить?.. Чанбин теряет счёт времени, пока убаюкивает медленно затихающего Хёнджина. Только когда тот забывается тревожным сном, он аккуратно прикрывает за собой дверь. Напряжение и трое суток без сна дают о себе знать: тут же в коридоре он сползает по стене и мгновенно отключается. Вместо снов — обрывки воспоминаний: прокуренное полуподвальное помещение, брызги крови на стенах и оцепеневший Хёнджин в углу, чумазый, в грязной драной одежде. Чанбин дотаскивает его до машины на чистом энтузиазме и уже собирается сказать водителю, чтобы тот убирался, как можно дальше, но слышит тихое: — Не уходи… Останься. Отчаянный выдох выламывает его до костей. Он прижимается губами ко взмокшему лбу и обещает, глядя в глаза: — Я вернусь. В подвале он заканчивает работу за две минуты, а затем всю дорогу они не размыкают рук. Голова Хёнджина покоится на его коленях, он мелко дрожит и держится за Чанбина, словно утопающий за соломинку. «Ты чувствуешь что-нибудь?» — спрашивает себя Чанбин, и забвение смыкается над его головой толщей воды. Язык ужасно неповоротлив, но хочется верить, что он ответил верно. У Хёнджина крошечные ранки на губах и внутренней стороне щёк: он прикусывает их что есть силы, лишь бы не застонать в голос на каждом глубоком толчке. Он благодарит подушку, в которую утыкается лицом, что она милостиво глушит его позорно частые всхлипы. Он прогибается в спине немыслимо сильно, отставляет зад и сжимает мышцы сильнее, вынуждая Чанбина срываться с медленного ритма. Ему нужно грубо. В этот раз всё иначе. В этот раз Чанбин мягко придерживает его за бёдра, почти ложится грудью на спину и целует шею, острые лопатки и россыпь родинок на плече. Он перестаёт двигаться, и Хёнджин сам вскидывает бёдра, не желая замедляться, но тут слышит тихое: — Хочу видеть твоё лицо. Хёнджин ненавидит себя. Ему кажется, что непроизвольные слёзы из глаз ужасны, что его покусанные губы уродливы, и что его лицо в такие моменты — одна большая нелепость. — Пожалуйста, — Чанбин целует его в висок. — Хочу, чтобы ты видел меня. Система внутри даёт сбой. Хёнджин скрещивает лодыжки на чужой спине и забывает, как дышать, когда Чанбин смотрит в самое сердце и сцеловывает слёзы с мокрой переносицы. — Ты идеален, — выдыхает он, вжимаясь в него всем собой, телом и душой. Хёнджин смотрит на него широко открытыми глазами и стонет в голос, наконец отпуская себя. Хёнджин чувствует.