(не)любить солнце

      Прекрасна, как нежные лепестки золотого цветка, распустившегося где-то в середине жаркого мая в тихом подлеске рядом с чистым родником. В глазах ее юноша тонул очень давно, наверное еще с тех самых пор, когда впервые увидел ее на пороге собственного дома; красивая, хрупкая и лилейная до приятно-тянущей, приторно-сладкой боли где-то в груди; как взмах крыла солнечной бабочки, так же нежна и тепла, с розоватыми щеками от вечного румянца и веснушками, «поцелуем от солнца», как выражались люди, видя ее.       У него тоже были веснушки, и их было больше, но именно ее темноватые пятнышки на носу и щеках ему нравились в разы сильнее, а еще сильнее ему нравилась она.       Юноше нравились ее золотистые волосы, и пусть они были прочны настолько, что ими можно разрезать даже сталь, на ощупь они совершенно иные — мягкие, приятные и, казалось, совсем-совсем хрупкие, и сердце его замирало тогда, когда принцесса просила его о помощи их расчесать, и Вэриан старался скрывать свои покрасневшие щеки и растерянный взгляд, что мельтешится вокруг да около, не зная, куда себя деть, и он был бесконечно благодарен самому Богу (пусть и он и не верил в него) о том, что в эти моменты принцесса сидит к нему спиной. Ведь он боялся показать свои чувства, боялся признаться не только Рапунцель, но и самому же себе, а еще страшнее было осознавать, что именно он чувствует к ней.       Он отрицал всевозможные варианты исхода событий, пытаясь не думать о ней каждый день, но теплый взгляд и до головокружения нежные объятия выдавали его с потрохами. Вэриан точно влюбился, иначе и быть не может, и он уверен в этом на все миллион процентов из ста возможных, однако все еще отрицал свои чувства.

Рапунцель ведь не может ответить ему тем же, правда?

      И юноша молчал. Хранил эту тайну глубоко внутри себя, как что-то совершенно потаенное и скрытое даже от самых дорогих и близких, вплоть до собственного ручного енота, который, по правде, сам начал догадываться об этом. Но Вэриан все равно молчал, зарывая свой секрет и закрывая его на невидимый ключик, который поджег, подорвал где-то в своих мыслях на заднем дворе собственного дома и пепел его развеял по ветру в ночь на половинку луны (это время он отчетливо запомнил у себя в голове, забитой алхимическими формулами и цепями химических связей, переплетенных с таблицами).       Он раз за разом вырисовывает на клочках бумаги образ принцессы, а со временем, понимая, что сердце уже болит, а не приятно покалывает от рвущихся наружу, словно дикие птицы из клетки чувств, отныне приносящие алхимику лишь невыносимые муки, в которых он содрогается, словно в неясном медиками и целителями припадке.       Ему теперь больно, ведь сознание так и кричит, что не быть им никогда вместе, и что своими томными вздохами и влюбленным взглядами ничего хорошего в итоге не сделает, но Вэриан старается не слушать.       Он пытается заткнуть самого же себя в своей голове, но здравый смысл всегда побеждает в этом несложном бою, и юноша с каждым днем понимает, что любить — слишком болезненно; как жаль, что нет ни единой формулы в мире для создания зелья от собственных чувств, ведь теперь жить на этой земле, понимая, что по ее же тропам ходит причина его же влюбленности, воздыхания, (причем даже не в обуви, а голыми ступнями!) стало гораздо труднее (больнее).       И в один день, а точнее ночь, а если еще точнее, то во всю ту же половинку луны, (довольно интересно совпало) юный алхимик решается высказать все, что он думает, все, что он чувствует, надеясь на то, что его дорогая принцесса, которую он бесконечно любил, любит и будет любить даже после ее, пока неизвестного для мальчишки, ответа, поймет и не изменит отношения своего к этому глупому юнцу. А потому Вэриан, сидя напротив нее в деревянной лодке возле королевского порта, неловко молчит и улыбается, да так сильно и часто, что скулы даже свело.       Дыхание сбито, а взгляд Рапунцель напротив сидящей, пусть все так же спокоен и жизнерадостен, в данный момент слишком тяжел и жгуч, как огонь, в котором был сожжен невидимый ключ от замка выдуманного сундука с реальными чувствами и настоящей любовью к все той же рядом сидящей Рапунцель.       Она беззаботна, добра и душевна, милосердна к пока еще не услышанным чувствам алхимика. Она не торопит его; ждет терпеливо, проводя своей рукой по прохладной глади воды, что немного рябится от волн, исходящих от лодки. Все еще улыбается в ответ на улыбку парнишки, совершенно не зная, о чем будет идти разговор, но она твердо уверенна, что он хочет сказать что-то важное. Не даром же попросил встретиться с ней именно здесь, на безлюдном порту, да еще и в ночь на половинку серебряной луны, которая немного слепит глаза своим отражением на темной воде.       — Твоя прядь в волосах на луну так похожа, — доносится голос принцессы, разгоняя нависшее молчание, во время которого Вэриан собирался со словами.       — Волосы твои — палящее летнее солнце, — ляпает алхимик и тут же прикусывает язык, понимая, что сказал что-то совершенно несуразное.       Но Рапунцель не считает это за глупость, ей даже приятно, поэтому, улыбаясь, девушка тихонько смеется, прикрывая рот рукой, и наблюдает, как взгляд мальчишки напротив снова теряется — картина и правда была забавной и милой.       Неловкость и страх сковали Вэриана, и он, словно в наручниках и оковах, да еще и с кляпом во рту понимает, что не может произнести больше слов. Он истратил лимит на сегодня глупой фразой, от чего на душе стало тоскливо, так тоскливо и грустно, хоть плачь, но стыд перед принцессой все же взял вверх, ведь он не хотел тратить ее драгоценное время, которое она могла бы потратить на очередной карамельный сон на бессмысленные ночные посиделки под небом ночным, усыпанным миллиардами звезд, которые Вэриан мог видеть даже днем, стоило ему еще раз заглянуть в глаза Рапунцель.       Он выдыхает, дрожит и приходит к мысли, что другого шанса может и не быть, а потому, невзирая на страх и, готовясь к, возможно, негодованию и злости принцессы, берет ее за руку, и пододвигается чуть ближе, пока их колени не соприкоснулись. Румянец опять заиграл на щеках, его было видно даже на неполном лунном свету, но Рапунцель, несмотря на смущение и волнение от неизвестности, не противится и не отталкивает алхимика, продолжая спокойно сидеть, не двигаться и, кажется, даже не дышать на пару секунд.       Алхимик волнуется, но таки поддается вперед, осторожно дотрагиваясь одной рукой до щеки златовласой принцессы, которая секундой позже чувствует приятное и до трепета в сердце касание до собственных губ, накрытые губами юноши.       Вэриану страшно, страшно настолько, что хочется перемотать время назад на многие месяцы, чтобы в тот злополучный день не открыть собственную дверь собственного дома своей принцессе, чтобы не знакомиться с ней, чтобы не сдружиться с ней и, наконец, чтобы не влюбиться в нее до потери пульса и собственного сознания. Но изменить ничего уже невозможно, а потому, чувствуя, что это чуть ли не единственный его шанс признаться во всем, открывая сундук со своим главным секретом человеку, о котором и была эта самая тайна, он чуть углубляет поцелуй, но стараясь не переходить какую-то границу, пределов которой и сам не знал, опираясь лишь на собственную интуицию.       Ее губы слишком сладки, а голову дурманят собственные чувства и любовь к этой девушке, которые в данный момент возросли со скоростью геометрической прогрессии. Дурманят до головокружения, и Вэриан молится несуществующему для него Богу о том, чтобы не упасть с этой чертовой лодки прямиком в ледяную и, как сама бездна и неизвестность темную воду, поэтому другой ладонью, которая аккуратно сжимала руку Рапунцель все это время, он с горечью в сердце убирает, хватаясь за бортики лодки.       Сердце забилось так часто, так часто, что вновь стало больно, а нехватка кислорода (а если точнее, смотря со стороны науки, то примеси огромнейшего количества газов) заставила юношу прервать поцелуй, чуть отстраняясь всего на пару сантиметров назад, обделяя губы принцессы своим горячим и частым дыханием.       Алхимик боится смотреть ей в глаза, однако все еще нежно, насколько возможно, держит ее за покрасневшую щеку. С трепетом в сердце ждет хоть чего-то, любого ответа иль действия Рапунцель, а потому продолжает лишь тяжело и судорожно вдыхать и выдыхать, от чего голова снова пошла кругом. А принцесса даже не знает, что ей говорить в ответ, ведь столь неожидан был для нее этот осторожный и неуверенный поцелуй с его стороны.       — Вэриан… — все, что может сказать принцесса, ведь сердце бешено стучит, а сама она не верит в то, что только что случилось. — Ты…       — Прости, что побеспокоил тебя в столь поздний час, — голос алхимика пугает спокойствием до дрожи где-то внутри и до мурашек на собственной спине. — Приятных тебе снов.       Он решает не ждать ответа, ведь куда проще жить в неведении и кормить себя глупыми надеждами и сладкими, как губы принцессы мечтами, чем услышать болезненную правду, которая, он точно уверен, ждет его в дальнейшем. Ведь у Рапунцель уже есть тот, кто ей неравнодушен.

И это точно не Вэриан.

      Поэтому алхимик встает, отрывая руку от горящей щеки Рапунцель и, скрывая собственный взгляд, что был опущен, выпрыгивает с лодки и быстрым шагом убирается прочь в свою родную деревню, до которой идти пешком предстоял целый час, если не больше. Он чувствует, как кончики собственных пальцев болезненно покалывает; как сердце его бьется так часто и громко, что, казалось, он распугает всех животных в лесу по пути; как губы его до сих пор ощущают сладость губ не его принцессы; и как мозг просто отказывается верить в то, что он сделал.       Глупый юнец, который думал, что своим поцелуем сможет избавиться от собственных чувств осознал свою ошибку, ведь любовь к принцессе с этого момента, а точнее с этой ночи все той же проклятой половинки луны только усилилась, и теперь ему каждый день снова хочется прильнуть осторожно к Рапунцель, запустить руку в ее мягкие золотистые волосы и опять поцеловать так же нежно и трепетно в губы, дрожащими руками обнимая за талию. Хотелось уткнуться носом в ее в щеку, укрытую веснушками; хотелось обнимать ее каждую минуту и говорить что-то с самой искренней любовью.       Любовь не увяла; цветок распустился, и даже сожжение иль пузырьки с алхимической смесью не смогут уничтожить его. Ничто уже не поможет ни ему, ни Вэриану, который отныне тонул все сильнее и сильнее в волосах Рапунцель, до которых он теперь боится даже дотронуться.       «Прости, я уважаю твои чувства, и ты огромный молодец, что осмелился это сказать, но, увы, я не могу ответить взаимно, ты ведь понимаешь…» — письмо от Рапунцель, ведь лично прийти не смогла — увы, дел в королевстве по горло.       Конечно, Вэриан понимает. Понимает, а потому сминает бумажку и сжигает ее в настоящем огне, оставляя принцессу без ответа, вытирая мокрые дорожки от слез на своих укрытых веснушками щеках, пытаясь проглотить мерзкий ком, что застрял глубоко в гортани от боли.       Дышать все больнее, стук сердца неприятно и мерзко отдает в голове, а цветок, что распустился, покрылся колючками, полными яда, которые впивались во внутренние органы, казалось, до крови. В конечном итоге, открывать перед ней свой сундук с самой большой тайной было роковой ошибкой, ведь теперь жить с пустотой, зияющей в сердце, стало просто невыносимо.

И все же, не стоило в день их знакомства открывать ей ту злополучную дверь.