Простите, но я люблю неудачников

      «Кавахира, старый пень!» — возмущалась я дни напролёт. Моя досада была обоснована: мало того, что шаман мне не рассказал устройство этого мира, так ещё и кинул, словно какой-нибудь альфонс молодую деревенскую «Аннушку». Слава богу, что не на деньги, но это пока! Ладно, в защиту мужчины скажу, что тот всё-таки меня навещал. У него даже раменная своя есть в нашем небольшом, так сказать, поселке городского типа, поэтому каждый раз, когда мама заказывала себе рамен, я, такая гордая и серьёзная, выходила и передавала доставщику записку, мол, отдашь хозяину.       Ладно, выходила — слишком громко сказано. Выкатывалась с помощью ходунков — розовых таких, с панелькой, к которой крепились пищалки и различные музыкальные кнопки. Это было, возможно, унизительно… Но я ребёнок, мне можно.       Вся соль в том, что шаман меня дурил. Вечно дурил. Была у нас такая игра: я рассказываю ему что-то из будущего, а он мне — что-нибудь про устройство мира, в который я попала, и роль моего персонажа в нём. Я-то, наивная и светлая бедняга, всё ему выкладывала, ничего не утаивая, а он — ребёнок-переросток — рассказывал мне то же самое, только другими словами. И, когда до меня доходило, что меня обманули, Кавахира уже исчезал из моего поля зрения, а потом и вовсе из нашего дома.       Дела с семьёй обстояли в разы лучше. Мать — Сасагава Вараби, в девичестве Мацумото — чистой души человек, любила нас с братом больше своей жизни, баловала и покупала всё, что только можно было и нельзя. Работала она ведущей на местном новостном телеканале, поэтому деньги в семью тащила едва ли не в мешке.       Отец — имя его вам запоминать необязательно, конечно, но знайте, что сволочь эту зовут Иошито, и ему действительно повезло (исходя из его имени), что мать плюнула на него и не подала на алименты — человеком был нерабочим, пока мне год не исполнился, «работал» моей нянькой, а после ушёл за сигаретами и, как это бывает, не вернулся. А пошёл, наверное, до самой Колумбии, мол, чтоб сразу с полей табачка набрать.       И, наконец, брат — Сасагава Рёхей — абсолютно неугомонный ребёнок, которого кашей не корми… а кашей всё-таки покорми, он её любит. Так вот, энергии в нём было больше, чем золота у депутатов. Но мальчишка пошёл в мать: такой же чистый, наивный был, глазёнками огромными хлопал и много не понимал. В чём плюс был — если не понимал, молчал, мать не донимал. Было в нём что-то эмпатическое, хоть он этого и не осознавал.       Прямо сейчас, кстати, не осознавал, пытаясь заставить меня поговорить. У мальчика друзей совсем не было, поэтому он «отрывался» на мне.        — Кё-тян, скажи «онии-сан»! Ну, скажи же! Нии-сан! — я возмущённо отвернулась от брата, однако тот вновь сцапал меня на руки и, недовольно бормоча что-то себе под нос, понёс к матери. — Мама, она опять молчит, — пожаловался братец, тиская меня за пухлые щёки не менее пухлыми пальцами.       С ним было тепло и приятно, поэтому я расслабилась и позволила продолжать свои махинации.        — Рё, малыш, — нежно позвала женщина и заправила седую прядь за ухо. — Кёко слишком маленькая, чтобы произносить такие слова. Смотри, она ведь даже на ноги толком не встала.        — Но она сказала «мама»! — недовольно забурчал, Рёхей, тем не менее, оставляя мои щёки в покое.       Возмущается он, смотрите-ка. Сейчас я тебе все колени обоссу — ты ещё спасибо скажешь, что я пока говорить не умею. Хотя… смеяться-то мне никто не запрещал, верно?       Ну, про «на ноги не встала» мать переборщила. Я могла спокойно стоять на своих двух, главное, иметь поддержку типа кровати или ходунков.       Стоило брату уйти из комнаты, мама с хитрым лицом подняла меня чуть выше уровня своей головы и улыбнулась.        — Скажи «мама».        — Мама, — повторила я чётко и гордо. От произнесенного слова женщина расцвела, будто весенний цветок, и посветлела лицом, будто только это и дарило ей радость. — Кёко, — я ткнула пухлым пальчиком себе в грудь, после чего указала на неё. — Мама!        — Я так и знал! — завопил негодующе братец, ворвавшись в комнату, а мы, будто уличенные в преступлении, переглянулись и замерли.       Мама рассмеялась и прижала меня к себе, а я — готова поспорить — услышала рокочущий звук, который исходил из её горла и ощущался вибрацией. Она… урчала?..

***

      В детском саду мне нравилось, сразу скажу. Не ожидали? Я такого от себя тоже не ожидала, честно. Но да, там был плюс: свободное время, возможность поспать днём или хотя бы просто пару часиков полежать в тёплой мягкой кровати и… никакого Рёхея. Нет-нет, не поймите меня неправильно, брат мне нравился, но его было слишком много в моей жизни. Мальчишка такой шумный и неугомонный, что даже я от такого напора уставала!       Я прижала книгу с картинками к своей груди и подняла глаза, когда почувствовала упавшую на себя тень.        — Привет! — заулыбалась кареглаза девочка и подпрыгнула, заставляя свои забавные каштановые хвостики спружинить за ней. — Хару зовут Миура Хару! А как тебя зовут?        — А, — я пару раз хлопнула глазами, повертела головой и ткнула в себя пухлым пальцем, мол, ты сейчас мне? Она яро закивала и широко улыбнулась во все двадцать три (!) зуба, многочисленные пломбы и кариес на которых буквально визжали о любви своей хозяйки ко всяким сладостям. — Сасагава Кёко? — надо было сразу глупенькой притвориться, всегда срабатывает.       Не спрашивая и не дожидаясь соглашения, «Хару» мягко падает на пуфик рядом со мной и заглядывает в телефон-раскладушку, на котором я до этого гоняла в змейку. Быстро глянув в мой-мамин мобильник и не найдя ничего интересного, она вдохнула побольше воздуха в грудь:        — Хару не живёт в Кокуё, — тут же начала балаболить девочка, болтая пухлыми ножками. — Папа Хару работает в Кокуё, поэтому Хару ходит сюда, в этот детский садик. Но у нас есть большой-большой дом в Намимори, Хару с папой живёт там!       От этого «Хару» у меня начала болеть голова.        — Прости, я… Сейчас не ищу друзей.       Девочка непонимающе вылупила на меня большие глазёнки.        — Ха-хи?! Но эта девочка сидит с тобой уже два часа! Она не подруга?!       И только сейчас я обратила внимание на примостившуюся около меня забавную большеглазую девчонку. Я в которой раз вспомнила, что нахожусь в аниме: волосы у неё были синие, будто море, а глаза яркого фиолетового цвета, который в тени принял мягкий фиалковый оттенок.       И… Убежала?       В общем, всё так же, как и у других — всё нормально, обычно, как у всех. И я бы так и радовалась этому серому спокойствию, пока на порог дома не заявился братец, размахивая… хвостом. Он был пушистым, светло-серым, сказала бы даже, что седым и подходящим под платину на голове Рёхея, и оказался волчьим — как и стоящие торчком на макушке уши.        — Мама-мама-мама! Кёко-тян! Имото-имото-имото! — хвастался мальчишка, кружа меня на руках. Я едва подавила визг, вжалась в него — нет мы, конечно, не слабенькие, однако жить каждому хочется, буду честна сама с собой — и едва подавила дикое желание чихнуть, одновременно с этим невольно расхохотавшись, ибо светлый мех щекотал щёки и нос. — Смотри, они появились! Они появились, теперь я совсем взрослый!       «Так, я не понял, это чё…». Так же говорилось в том меме, верно? Так вот больше никакие слова не способны передать моё… удивление, скажем мягко.       Это, типа, нормально? Вместо крика «оборотень» мать радостно заключила брата в объятия, радуясь не меньше, чем он, и с нескрываемой счастливой гордостью начала поздравлять его с «неполной трансформацией».       Итак... У меня появилась новая тема для серьезного разговора с Кавахирой.