Anima mea

Пальцы Волан-де-Морта пробегают по краям моей раны на плече, и я шиплю сквозь стиснутые зубы, чтобы хоть как-то сдержать болезненный вскрик. Я ненавижу его, ненавижу всеми фибрами своей измученной за шесть лет преследований души, но ничего не могу поделать ни с ним, ни с собой. Я добровольно сдаюсь в плен и соглашаюсь на все выдвинутые условия, в обмен на жизни защитников Хогвартса, своих друзей и всей магической Британии разом. Я торгую собственной жизнью, как уличная девка своим телом, которая мечтает сорвать куш, предлагая взамен лишь сомнительное удовольствие. Теперь мы связаны клятвой. Первородной магической клятвой, которая виснет в воздухе между нами золотыми стальными нитями и делает нас заложниками обязательства друг перед другом. «И ни один из вас не сможет жить без другого! Погибнет один, погибнет и второй…» — тянет потусторонним голосом пророчество в его руках прежде, чем разбивается оземь на непропорциональные осколки хрусталя. Мои мечты о свободе осыпаются горьким пеплом. Его планы о моем роскошном убийстве на публике рушатся, как карточный домик. Том истерически хохочет и обхватывает себя руками, а по моей щеке неожиданно скатывается одинокая слеза, которую я торопливо стираю ладонью. Больно, внутри невыносимо больно. Эта боль не моя, но он пока об этом не знает. Пронзительные алые глаза всегда смотрят прямо, и я мучительно долго учусь не отводить свой взгляд в сторону. Мы трижды в день сидим по разным концам богато сервированного стола и молчим, отпивая прохладное вино из запотевших фужеров. Ему нравится топить свое горе в алкоголе, а я предпочитаю находить утешение в чашке теплого черного чая. Пожиратели смерти застывают своеобразным кругом почета вокруг нас и охраняют покой своих старых и новых господ. Мне выказывают уважение, словно я — это он. Это ложное притворство совершенно не нужно мне, но оно так необходимо Тому. Я думаю о том, каково ему сидеть за одним столом со своей душой и смотреть ей в глаза? Мы так с ним не похожи. Я — то хорошее, что есть в нем, он — то плохое, что есть во мне. Две вечно непримиримые части одного целого, которые не могут разорвать этот порочный круг и отказаться друг от друга. Том берет правление магической Британией в свои руки, а я, наконец-то, беру в руки самого себя. Кто-то из бывших союзников считает меня предателем, кто-то героем, а сам я, считаю себя простым смертным и все, что остальные думают обо мне, теперь совершенно не важно. Из двух зол я выбираю далеко не меньшее.

***

У меня тысяча и один шанс убить его пока он спит, читает или сидит в своем огромном кожаном кресле в Министерстве Магии, но я не могу… Убивать невыносимо сложно для меня, но так легко для него. Мои друзья живы и у них родилась дочь — я вижу их по праздникам, когда меня, наконец-то, отпускают из импровизированного плена и позволяют общаться без присмотра. Мне нужно помнить, что в восемь совместный ужин и иначе никак. Все же он умеет быть милосердным, а я умею быть благодарным. Мне не сложно ставить свои подписи везде, где нужно, посещать все торжественные приемы и на фото сверкать лучезарной улыбкой со всех местных газет, призывая людей помогать новому правительству отстраивать наш мир. Как только колдокамера исчезает с поля моего зрения, следом за ней меркнет и моя улыбка. Том все чаще пытается находиться рядом со мной, а я все чаще мечтаю оказаться как можно дальше от него. Ему не трудно выполнить любое мое желание, но то, чего мне на самом деле хочется, Реддл сделать не может. Он готов дать мне все на блюдечке с золотой каемочкой, я же не готов взять с его рук даже крохотный пенни. Я не раз целюсь в него палочкой, мечтая прервать наши мучения. Том лишь сдвигает мою палочку поближе к тому месту, где бьётся его сердце и смотрит мне прямо в глаза. Каждый раз от этой картины меня пробивает озноб: в алых радужках с вертикальными зрачками я вижу лишь собственное отражение. «Душа моя…» — слишком неуверенно слетает с его губ, когда я торопливо скрываюсь за дверью. Реддл делает шаг мне на встречу и убеждает в том, что не желает мне зла, я же делаю шаг назад и уверяю его, что он не может желать мне добра — и мы застываем на месте, сохраняя прежнюю дистанцию между нами. Я не готов дать ему шанс доказать мне обратное, Том не готов попросить меня о нем. Иногда он поднимает руку, чтобы прикоснуться ко мне, но тут же одергивает себя и возвращает ее на место. Иногда я хочу поговорить с ним, но вспоминаю, сколько страданий Реддл причинил близким мне людям, и смыкаю губы, не произнося ни слова. Мы не можем быть рядом друг с другом. Мы не можем быть далеко друг от друга.

***

Пять лет мы упорно сохраняем наш обет молчания и лишь киваем головами в знак приветствия по утрам. Я знаю о нем все, он, наверное, обо мне еще больше. Том не любит кофе и сваренные вкрутую яйца. Том обожает чай и игру на скрипке. Он не выносит жару и высокомерных людей, которые строят из себя невесть что. Том ненавидит свое отражение в зеркале, и с обожанием рассматривает мое, когда я случайно возникаю за его спиной. Ему нравится гроза, и не нравятся тонкие пальцы Беллатрисы Лестрейндж, которая оглаживает ими его плечи и умоляет провести с ней ночь. Том не отказывает, но и не соглашается, и смотрит на меня так, словно ждет, что я как-то на это отреагирую. Прикрываю глаза и оставляю их одних — это не то, что мне хочется сделать, это единственное, что я могу сделать. Он обожает свою магию и ненавидит ее из-за меня. Я постоянно маячу перед его глазами, как доказательство того, что даже Темного лорда — величайшего волшебника и непревзойденного стратега — можно обвести вокруг пальца. И по случайной нелепости он обманул себя сам. А еще ему не нравится Джинни, которая нежно обнимает меня каждое утро и игриво уводит за собой каждую ночь, и я слышу, как хрустят подлокотники его кресла, когда он с силой сжимает их своими руками. Мне она тоже не нравится, но об этом я ему никогда не скажу.

***

В Британии Рождество и я вижу, что его реформы делают людей счастливыми. Все смеются и радуются, запуская в воздух разноцветные фейерверки и конфетти. К кондитерским тянутся огромные очереди за имбирным печеньем и пудингом, а в резиденции ставят праздничную елку, которую домовики украшают огоньками и оживающими игрушками. Улицы становятся шире, и чистокровных магов на них теперь в разы больше. Всем, кто пожелал остаться здесь, выдали амнистию, тем, кто не захотел мириться с победой Темного лорда — дали возможность покинуть страну. Этот мир прекратили делить на темный и светлый, оставив только одно определение для него — магический. В глубине души я радуюсь этим изменениям, как ребенок, но мое лицо остается таким же равнодушным, словно всеобщая атмосфера веселья ничуть меня не заботит. Сегодня у нас в Министерстве торжественный прием: мужчины во фраках, женщины в платьях. Джинни выглядит сногсшибательно в голубом переливающемся наряде с декольте и таким же небесным цветком орхидеи в волосах. Я танцую посреди зала с Уизли, он — с Лестрейндж, и мне кажется, что танцуем мы все-таки с ним вдвоем. Старший Малфой говорит со мной о новой реформе и пытается шутить невпопад, а я знаю, что Том стоит за моей спиной и жадно ловит отголоски моего хриплого смеха. Его ревность обжигает мне душу сильнее огня, мое деланное равнодушие вымораживает яство Реддла похлеще льда. Он крепко держит меня за руку и впервые за эти годы обращается ко мне. Я прошу его отпустить мою ладонь, он умоляет меня остаться рядом с ним. «Ты нужен мне, душа моя…» — я поражен, Том, кажется, еще больше и где-то на фоне часы отбивают ровно полночь. Чем-то похоже на сказку, которая вот-вот закончится. Его настойчиво утягивают за собой пальцы Беллатрисы, меня — Джинни, но мы по-прежнему смотрим только друг на друга. Я неохотно отпускаю его руку, но продолжаю держать в ладони его сердце.

***

Мы говорим. Не цедим сухие слова сквозь зубы, а говорим, словно между нами не было стольких лет холодной войны и недопонимания. Мне нравится с ним беседовать и слышать, как звучит тембр его голоса в зале с камином, где мы сидим долгими зимними вечерами. Том играет на скрипке какой-то ирландский мотив, и заставляет меня, его душу, восхищенно смотреть на него, как на восьмое чудо света. Он читает мне древние магические книги, а я перебираю темные густые волосы на его голове, которая лежит на моих коленях. Прощение читается в моих глазах, раскаяние видно в его. Я не могу забыть обо всем, что было, но могу попытаться понять. Том не может избавиться от всего плохого внутри себя, но он старается это сделать. Реддл учит меня танцевать в бальном зале загородного поместья, а я заново учу его чувствовать все: от печали до радости. Том искренне улыбается, когда мне удается не сбиться со счета шагов больше пяти минут, и я ощущаю, что внутри меня больше нет ненависти, теперь там есть что-то другое. Я уверенно хватаю его за руку, когда пальцы Беллатрисы вновь пытаются забрать его у меня. И вижу, как он облегченно вздыхает и выбирает остаться со мной. Я разучиваю с ним вальс к новому торжеству и теперь знаю, каково это целоваться с самим Темным лордом. Капли пота блестят на его бледной коже, а рука крепко прижимает меня к нему. «Я люблю тебя, душа моя…» Мы становимся одним целым — он частью меня, а я частью его, и никогда в своей жизни мне не было так хорошо. Теперь все будет так, как и должно быть. Теперь я знаю, что все было не зря.