Раз-два-три, ветер изменится

Июль 1969. Балтимор, лето 1969. Я сижу в затхлой библиотеке, и с днем, когда мир перевернется и уже никогда не станет прежним, нас разделяют приблизительно четыре недели. Да, я говорю о Вудстоке, на который я, в конечном итоге, не попаду. Я не особенно и собирался туда, но, после того, как я сделаю удивленное лицо, услышав впервые в жизни имя Дженис Джоплин, пропасть между мной и моими однокурсниками только увеличится, не оставляя ни малейшей надежды на дальнейшие контакты. Я бы не сказал, что Вудсток мог бы поправить отношения между нами, которые базируются на презрении и чувстве легкого отвращения с моей стороны и какого-то необоснованного страха с их. Но, по крайней мере, у нас было бы хоть какое-то общее прошлое. Да и если бы у меня были дети, я бы смог рассказать, как я и мои воображаемые друзья курили травку на бесконечном зеленом поле перед концертной площадкой. Передо мной не простираются перспективы связаться с наркотиками - передо мной лежит книга по криминалистике, блокнот, где я рисую наклонные палочки, отмечая количество дней, которые я провел в этой дыре, и тетрадь, в которой я должен написать эссе о том, как можно было бы повысить эффективность ловли преступников в Мэриленде. Будем откровенны друг с другом: Балтимор. Вызывает ли он хоть у кого-нибудь удушливый, холодный ужас, который заставляет от неожиданности глотать воздух и вытирать внезапные слезы трепета? Боятся ли люди приезжать в Мэриленд? Есть ли хоть один человек в Штатах, чье негативное отношение к Балтимору обусловлено не отвратительным качеством здешней еды, а реальными проблемами с уровнем здешней преступности? Из возможных нарушителей закона в этом городе: пара десятков белок в Центральном парке и несколько подростков, увлекающихся гаражным роком. О чем мне написать в своем эссе? Что для того, чтобы более качественно бороться с преступностью в Балтиморе, нужно как минимум иметь эту преступность? Балтимор, отчасти, такое местечко по ту сторону добра и зла, где отсутствует не только понятие порока, но и понятие добродетели. Люди здесь, как и везде, имеют, конечно, мелкие грешки и какие-то детские злодеяния, о которых они рассказывают под пиво на воскресных барбекю, но не более того. Это не гниль, которая пожирает до костей, а скорее так, плесень, которую можно счистить пожертвованиями в церкви и парой-тройкой молитв. Я плохо представляю, как в подобном городе можно обучить людей, обязанных отыскивать убийц, обезвреживать маньяков и психопатов. Большинство студентов Академии считают, что самым большим проступком человека может быть просроченная квитанция за парковку. По крайней мере, так они считают до июля 1969. О Джеке Кроуфорде в Академии ходит множество легенд: одни называют его «Гуру» и произносят его имя с благоговейным придыханием, словно оно может излечить рак и решить проблему третьего мира, другие называют его «Насильник» и сплевывают его звание, как будто вкусили дерьма. Я же называю его «Джек Кроуфорд» так, будто имею только очень смутное представление о том, кто он такой. Каждый раз, когда Кроуфорд видит меня, его лицо омрачается тоской и определенной долей печали, словно он прикидывает, как можно мною воспользоваться и не обнаруживает подходящей ситуации. Его лицо превращается в гримасу боли оттого, что он не может найти дела, в котором я бы работал на него и был полезен. С одной стороны, полезнее меня может быть даже пустая пачка сигарет: в нее хотя бы можно сбрасывать окурки. Я же мучаюсь мигренями, гастритом, хроническим недосыпанием, приступами мизантропии, тахикардией, парой неврозов и подозреваю у себя депрессию. С другой стороны, я могу найти объяснение поступкам других людей. Нет, это не работает как магия: я не закрываю глаза, и перед ними не проносится последовательность событий на месте преступления. Никакого волшебства не происходит: я методично отслеживаю каждый шаг убийцы и на основании этого составляю приблизительный ход его рассуждений. Ведь логично предположить, что, если человек налил себе стакан воды, у него была жажда? А если он убил кого-то, значит, у него был мотив? Другое дело, что в Академии даже до таких элементарных рассуждений многие идут по несколько лет. Мама говорила, что мои предвзятость и неуважение к авторитету других людей однажды испортят мне жизнь. Пока же она привела ко мне Джека Кроуфорда, который тактично закашливается в дверях библиотеки, давая мне несколько секунд на то, чтобы признать поражение в битве с эссе. - Уилл? – он кивает мне и садится напротив, источая ауру победителя: наверное, несколько минут назад Джек решил какую-то особенно трудную загадку и теперь не может сдержать в себе этот триумф. Ну, расскажи мне, глава поведенческого отдела ФБР, зачем ты здесь, если сегодня у нас даже нет лекции. - Добрый день. - Все учишься, Уилл, - в его голосе проскальзывает нотка отцовской гордости, хотя я ему не сын. – Знаешь, хочу предложить тебе работу. Это, безусловно, заслуживает того, чтобы я оторвался от книги и перевел взгляд на человека, который, сложив руки на столе, изучает мою тетрадь. - Я слушаю вас. - Есть место в группе анализа. Для одного стажера, подающего большие надежды в области поведенческой психологии, который готов полностью посвятить себя работе. То есть, ты понимаешь, который не особенно увлечен тем, чтобы пустить корни с какой-нибудь очаровательной девушкой на берегу моря… Человека, чье время занято теоретической подготовкой, но готового вступить на путь практики. - Это очень любопытно, Джек, но, к сожалению, у меня на примете нет таких знакомых. Джек Кроуфорд хмурится и сжимает зубы, показывая, что игры кончились. - Я не буду тебя уговаривать, Уилл. Не ты – так кто-нибудь другой. О, конечно, «кто-нибудь другой». Ты пришел сюда специально, Джек, с апломбом победителя, в дорогом костюме, пахнущий домашней едой и уютным домом в пригороде, для того, чтобы сказать мне, что вместо меня в команде может быть кто-то другой? Ты пришел сюда, Кроуфорд, потому что наконец нашел способ наебать меня. - …просто мне казалось, Уилл, что ты не упустишь возможности поймать убийцу. Не станешь отказываться, если я скажу, что ты можешь предотвратить очередную смерть. - Может быть, немного деталей смогло бы разъяснить для меня ситуацию, - я пододвигаю блокнот и рисую несколько палочек, злясь на себя за то, что перед этим аргументом я устоять не могу. Большая проблема с ФБР заключается в том, что, как только ты выражаешь свое желание работать на них – тут даже не обязательно писать заявление или отсылать резюме: эти люди как-то по-особому обоняют саму мысль о работе на бюро расследований, – они начинают собирать о тебе информацию. Кто ты, кто твои родители, где и как ты учился, чего ты боялся в детстве, чего ты боишься сейчас, какие у тебя есть сексуальные девиации и предпочтения в выборе партнера. Наши позиции с Джеком Кроуфордом не одинаковы не только потому, что он глава отдела, а я никто, но и еще из-за того, что Кроуфорд знает, что я сделаю все, чтобы оставить в живых человека, который может умереть из-за тараканов в чужой голове. - Два тела за два месяца. Мужчины. Найдены на берегу, в двухстах метрах от машины. Смерть в результате множественных ножевых ранений, - он рассматривает книжные стеллажи и поднимается со стула, отходя к шкафу. - Это любопытно. Почему вы до сих пор не собрали прессу? Или двое мужчин – это не то число жертв, из-за которого стоит поднимать панику? - Есть некоторые обстоятельства, которые я не могу разглашать людям, не включенным в состав группы, - Джек берет в руки книгу и застывает, ожидая моего ответа. Он знает, что я скажу «да». Да, возьмите меня к себе, я буду обращаться к вам «сэр» и носить вам кофе. «Будьте добры, сэр, распоряжайтесь мною как хотите. Я знаю, вы собираетесь использовать меня, так будьте уверены, сэр, в том, что извлекаете из этого максимум выгоды». Два года назад я увидел Джека Кроуфорда в первый раз: он сидел за дубовым столом, которым, при случае налета, можно было забаррикадировать дверь и отапливать помещение около месяца. Он предложил мне сесть, поставил передо мной стакан воды и, глядя мне в глаза, спросил, почему я хочу работать на ФБР. На тот момент я не задумывался о том, что я хочу работать на ФБР. Я хотел учиться на кафедре психологии с углубленным изучением девиантного поведения и психопатий, возможно, защитить магистра и написать пару статей, чтобы глубже проникнуть в причины того, что однажды мой отец, размозжив гаечным ключом череп моей собаки, ушел в гараж и выстрелил себе в рот из дробовика. Мне хотелось осознать и проанализировать, как получилось так, что моя единственная школьная подруга, став медсестрой, сделала восемь смертельных инъекций, а на суде плакала не из-за раскаяния, а потому, что ее усилия не оценили и сочли жестокими. Мне бы хотелось узнать, существует ли в человеческой психике некоторая «точка невозвращения», после которой ты можешь спокойно убивать и не чувствовать ни отчаяния, ни вины по этому поводу. Потому что, когда я смотрел интервью с убийцами по телевизору, у меня возникало ощущение, что такой точки нет. И что с самого начала эти люди постигают какую-то истину, которая разрешает им вести себя подобным образом. И хуже всего то, что иногда мне казалось, что эту истину постигаю и я. "Мир – удивительно тоскливое место с множеством изъянов", - так думал я, лежа в своей комнате, слушая Боба Дилана. И получается, эти люди делают большое одолжение тем, кого они убивают, не так ли? Смерть тут не преступление, а подарок. В возрасте 18 лет меня очень беспокоили эти ницшенианские вопросы, которые определили мой выбор профессии. Тогда я отвечаю, что хочу приблизиться к людям, которые убивают, потому что я хочу знать их причины. - Их причины? – Джек улыбается краем рта. – Они психопаты. Вот и все их причины, сынок. - Мне так не кажется. Я думаю, что детальная проработка каждого из случаев могла бы привести к созданию некоторой схемы, упорядоченного набора действий, из-за которого происходят убийства. И, вычленив необходимый нам этап, мы могли бы предотвращать жертвы. Джек, с видом человека, который никогда не осудит меня, тактично спрашивает, словно уточняя, не хочу ли я печенье? - Ты чувствуешь себя способным на убийство? Правильный ответ «Да». Недавно я сидел перед телевизором и смотрел суд над Мэнсоном, и я не думал ни одной секунды: «Какой зверский палач!». Я думал: «У этого парня есть свои резоны». Я ответил Джеку «Нет», но мы оба знали, что я лгу. Я хочу поймать как можно больше убийц только потому, что однажды, когда я почувствую, что буду готов убивать сам, я надеюсь, мне запишут эти заслуги в счет приговора в суде. Я хочу спасти жертв, чтобы вскорости сделать их своими жертвами – подобными речами я раззадориваю и злю себя, а потом обрываю и резко ору на себя внутри головы: - Ты хочешь спасти их, потому что ты не можешь вынести их страданий! Кто сказал, что спасение от страданий – продолжение жизни? Смерть – это прекращение всего. После смерти нет ни угрызений совести, ни переживаний насчет своей влюбленности, ни недопонимания с родителями, ни одиночества, ни грусти, ни боли, ни страданий, ни печали. Ни-че-го. Так почему тогда я собираюсь возвращать этих людей к жизни? Не потому ли, что я садист и садист куда более изощренный, чем большая часть преступников? - Хорошо, Джек, я буду работать с вами. - Это правильно решение. Как выяснилось теперь, это было самым идиотским, самым необдуманным, самым кретинским решением за всю мою жизнь, которое имело ужасающие последствия.