Аллергия на солнце

7.

Иногда на простом человеческом ТВ среди моря новостных сводок, музыкальных клипов, научно-фантастических передач и сериалов от Эн-Би-Си или Фокс, мне на глаза попадалась категория кинематографа под кодовым названием «Нечто». Которая, зачем-то, романтизировала странный тип эпизодических персонажей. Женщин, готовых за стандартный джентльменский набор и красивую улыбку выболтать всё, вплоть до пин-кода кредитной карты и цвета нижнего белья. И мужчин с энным количеством женщин, обязанных числиться в списке павших ниц перед очарованием альфа-самцов с умеренным проявлением эгоцентризма. Иногда, попадая на такие продукты изготовления — иначе и не назовёшь — в моменты настроя на размышления об архетипах персонажей, я задумывалась над тем, с кого брали пример сценаристы и режиссёры, показывая на экранах… вот это... и откровенно недоумевала. Существуют ли в принципе такие бабы? И насколько они (при условии своей реальности) должны быть наивными и одинокими, чтобы дать обвести себя вокруг пальца простой вежливостью и в конце остаться с разбитым сердцем или того хуже — стать ревнивой курицей без царя в голове.       — Так значит Луизиана.       — Сейчас — да. Хотя мы и помимо этого много где жили: Италия, Дания, Франция, Япония… в конце концов семья осела в Новом Орлеане, и с тех пор я ездила только в Северную Каролину. Во временном промежутке между «иногда», недоумение и озадаченность сменяло чёткое осознание — это же я. Я и есть та самая примитивная, одинокая баба.       — И где больше всего понравилось?       — Везде было интересно, но нигде нет места лучше, чем родной дом. Так что после выпуска собираюсь подыскать себе здесь жильё и никуда больше не переезжать. Собеседник попался любопытный — активно интересовался мною, будто искал какую-то информацию — но улыбчивый и обаятельный настолько, что если бы не эта темнота, из-за которой меня постоянно преследовало ощущение, будто новый знакомый был совсем не чист на руку, я бы вообще не позволила себе заметить, что его вопросы порой выходили за рамки простого любопытства. На самом деле после того, как меня неслабо припечатало к матушке-земле шквалом противоречивых эмоций, и Лидия успешно выдала это полуобморочное состояние за солнечный удар, у меня был выбор — на карете скорой помощи доехать до ближайшей больницы, чтобы выложить кругленькую сумму за приём врача, или же на полтора часа застрять в автомобиле с незнакомым мужчиной, подозревая его в латентном маниакальном расстройстве личности, серийных убийствах, терроризме, торговле людьми, органами, наркотиками... ну, и во всех смертных грехах заодно. Выбор был настолько очевидный, что меня немедленно затолкали в чёрную иномарку мафиозного вида и отправили в путь до отеля. Правила приличия не позволяли занять удобное и наименее безболезненное для головы положение, однако откинуться вместе с передним сидением и драматично класть руку на лоб, имитируя предсмертные муки, это не мешало. Совесть, по крайней мере, абсолютно не грызла. Разговоры помогали отвлекаться от многого: от ноющей боли, сверлившей голову аккурат между лобных долей, от ненормального страха быть загнанной в угол, и даже от зловещего ощущения, будто стоит только заострить внимание на грязном получеловеческом образе за спиной предполагаемого маньяка, как оно тут же вырвет сердце из моей груди и преподнесёт его, ещё тёплое и трепещущее, своему хозяину.       — А вы здесь оказались по работе? — спросила я, мысленно поражаясь тому, что за три дня своего присутствия на острове успела нарваться на троих японских мигрантов, практически никуда не выезжая. — Или тоже решили корни пустить?       — Что, сильно паршивый у меня акцент, раз на местного не похож? — Ямамото по-доброму усмехнулся. Я хотела в шутливой манере сказать ему, что к произношению претензий нет, в отличие от построения некоторых предложений, и что явные национальные расхождения тут ни при чём, но попутчик, как ни в чём ни бывало, продолжил: — «Пустить корни по работе» сойдёт за вариант? А то определиться не могу.       — Сойдёт, если работа легальная, — я утвердительно кивнула, продолжая корчить из себя жертву спиртного насилия и украдкой наблюдать из-за ладони за профилем мнимого убийцы.       — А если нет? — на секунду показалось, что на лицо мужчины набежала нехорошая тень. Как хорошо, что это оказалась тень от вывески оружейного магазина для любителей охотиться на дохлую живность сицилийских лесов. Иные варианты к рассмотрению не принимались.       — Тогда мне придётся вас убить, — как можно простодушнее сказала я.       — Не наоборот?       — Ну уж нет — мама не переживёт. До выпуска осталось всего два месяца: откинь я коньки сейчас, и пять лет ежемесячных выплат по студенческому кредиту вылетят в трубу. А ещё и похороны — вероятнее всего она сама распилит моё тело на куски и раскидает их по дороге от Палермо до Милана. Он не нашёлся, что ответить — видимо, поразился до глубины души меркантильности причины для выживания. В затянувшемся молчании звук работающего кондиционера создавал совершенно новое музыкальное сопровождение неловкой тишины в кино — помимо заевшей пластинки, свиста ветра с треском сухих веток перекати-поля, пиликанья сверчков и всего прочего. А потом салон автомобиля наполнился таким приятным смехом, что у меня даже голова болеть перестала.       — Это определённо веский аргумент, чтобы оставить тебя в живых, — сквозь хохот согласился со мной Ямамото. — Мать в гневе хуже любого террориста. Угу, особенно моя. Особенно, если причиной для гнева стали финансы. Потому что любить роскошь — я люблю. А вот зарабатывать на неё — не очень.       — Так что какое счастье, что вы не маньяк, а… — я замялась, стараясь в мыслях чётко сформировать профессию своего нового знакомого, потому что «помощник в деле об убийстве» никак не вязался с чем-то конкретным и серьёзным. — … Напомните, ещё раз, кто вы?       — Ну… — он отнял одну руку от руля и потёр затылок, словно сомневался в том, стоит ли говорить на эту тему. Чисто японская манера жестикуляции показалась жутко раздражающей, но говорить об этом вслух я не стала: — Официально я не из полиции. Это я уже поняла — какой же уважающий себя сотрудник государственных органов не будет при первой встрече тыкать в нос гражданскому значок и удостоверение? Только тот, кто служащим не является.       — А что, был такой вариант? Вот уж на кого, а на полицейского — и тем более карабинера — вы похожи в последнюю очередь. В этот раз смех вышел другой — не такой живой и раскатистый. Возможно тема и впрямь была не самая удачная.       — Ты права. Я… скажем так: стороннее уполномоченное лицо, заинтересованное в расследовании. Я изумлённо вскинула брови:       — Типа ФБР? Ямамото вздохнул, соглашаясь:       — Типа ФБР. Ответ был херовый, но по крайней мере он не врал. Не знаю, что именно взрастило во мне подобную уверенность. Учитывая его плохую ауру, подозрительное обаяние и крайне нездоровый интерес, я этого человека вообще не знала. Ничего, кроме расплывчатых, обобщённых фактов. Если говорить вкратце, то характеристика такая — на любителя: Сексуальный, обаятельный мужчина, который работает на совершенно левые правоохранительные органы (возможно липовые) и пытается помешать полицейским выдать очевидное убийство моего дальнего родственника за нелепую случайность.       — Полина, — я вопросительно замычала, поворачивая голову в сторону попутчика. — Как насчёт того, чтобы дядя типа-сотрудник-ФБР угостил тебя кофе? Подозрительно идеально. Если он не маньяк и не перевозит в багажнике своей роскошной тачки чей-нибудь труп, полсотни кило тротила или ангельской пыли — это будет самое большое в моей жизни разочарование.       — Если хоть какая-нибудь из местных кофеен владеет рецептом хорошего новоорлеанского холодного кофе — я смирюсь с тем, что вы назвали себя каким-то педофильским прозвищем и соглашусь. Ставлю двадцатку на то, что он до этого момента даже не подозревал, что в Новом Орлеане существует отдельный вид кофе, а также искусство и время его распития.       — Это значит «нет»? — уточнил мужчина. В ответ на моё красноречивое молчание он даже с каким-то облегчением засмеялся и с притворным разочарованием заключил: — Видимо нет. Автомобиль свернул к обочине и замер прямо напротив входа в отель.       — Спасибо за помощь, — трясущейся ладонью нащупав ручку механизма, я открыла дверь и на ватных ногах кое-как выбралась из машины. Отходняк от пережитого стресса понемногу начинал брать над моим телом верх. Но я не сбежала в отель, чтобы поплакать в подушку о нелёгкой судьбе Видящей. Наоборот — даже нашла в себе силы задержаться, чтобы с вежливой (надеюсь, что вежливой, а не кривой) улыбкой обернуться и сказать: — Удачи вам в работе, мсье. Чуть было не пошутила про всех плохих парней, которых катастрофически необходимо посадить за решётку, чтобы простой итальянский народ мог спать спокойно. Хорошо, что кощунственная, саркастичная шутка застряла у меня в глотке. В голове в ту же секунду пронёсся вагон, до отказа набитый разнообразными вариантами со словом «хорошо». Хорошо, что я не стала задавать больше вопросов, рассказывать о себе, несмотря на желание, и соглашаться на предложение с кофе.       — Послушай, Полина… Боже, как же хорошо.       — Знаю, как эти слова звучат от незнакомого человека, но хочу тебя предупредить: с семьёй Коэлли… держите ухо востро. Я долго молчала, ошеломлённо приоткрыв рот. Совершенно отупевшими, стеклянными глазами таращилась на попутчика и искренне недоумевала о его намерениях: действительно ли за этими словами стояло беспокойство и предупреждение? Или же они были произнесены им нарочно, чтобы разжечь во мне интерес и заставить сунуть свой нос туда, где мне его непременно отрубят? Что, кстати, больше похоже на правду. А потом губы медленно растянулись, будто мне стало весело, и плечи слегка дёрнулись вместе с громкой усмешкой, удивившей мужчину до того сильно, что он впервые за полтора часа нашего знакомства нахмурился. Извините, я пас. Ваш багаж сулит проблемы, которых я не хочу.       — Прежде чем пытаться уберечь других людей от опасности… — вкрадчивые слова наполнили секундную тишину в салоне тихим шёпотом. — … Советую вам, для начала, самому сходить в церковь. А то аура грязновата. Всего хорошего. Уж лучше выглядеть в чужих глазах ведьмой, чем той, кого с лёгкостью можно обвести вокруг пальца и втянуть в аферу. Потому что женщины, которые везде суют свой нос, вдохновлённо называя найденные на зад проблемы «приключениями» — дуры. Чаще всего — мёртвые дуры.

8.

Первое, что я сделала, поднявшись в номер — принялась шпионить за новым знакомым из окна: согнувшись в три погибели, завернувшись в штору и едва выглядывая из-за края, чтобы открывался более-менее хороший вид на машину. Которая, почему-то, продолжала стоять у обочины, несмотря на то, что с момента нашего расставания прошло минут пять, а то и все десять (пока я на своих подгибающихся корявках доковыляла по лестнице на второй этаж). Более того — Ямамото даже вышел из автомобиля, разговаривая с кем-то по мобильному и изредка поглядывая в ежедневник. С улыбкой и задорно смеющийся, мужчина совсем не казался подозрительным даже издалека, но какая-то огромная часть моего раздутого самомнения нудно гундосила на ухом о том, что основной темой его телефонной беседы вполне могла быть я. Тупая, трепливая баба, которой нет-нет, да надо было ляпнуть что-нибудь эдакое, чтобы создать проблему там, где её быть не должно. Впрочем, сомневалась я недолго — ровно до того момента, пока мистер японский-сотрудник-типа-итальянского-ФБР не поднял голову и не перевёл свой взгляд прямо на моё окно. Он даже улыбнулся шире и рукой помахал. И вот именно тогда я, почему-то, подумала, что если в багажнике у этого парня не будет ни оружия, ни наркотиков, то их с лёгкостью сможет заменить моё разобранное по частям тело. Поэтому я собралась с духом — перед смертью всё равно не надышишься — и, как ни в чём ни бывало, продолжила делать глупости, будто так и нужно. Для начала сняла с головы тяжёлую драпировку штор, затем немного разогнулась и подняла голову выше, в конце концов мне пришлось до мерзости трусливо улыбаться и неуверенно махать в ответ, и стоять так до тех пор, пока новый знакомый не покинул зону видимости на своём сверкающем мафиозном авто. Только тогда тот вязкий, липкий кусок тревоги, от которого всё внутри вибрировало и противно леденело, наконец-то лопнул и брызнул ошмётками напряжения на нервные окончания, заставляя кончики пальцев покалывать и дрожать ещё сильнее. Вот же… Блядство! Кривясь и страдальчески стеная от скребущего предчувствия «ты-вляпалась-и-вляпалась-не-в-сказочное-приключение», я завалилась прямиком на идеально заправленную постель, уткнувшись лицом в подушку и позволив себе издать глухой, протяжный рёв. Послезавтра самолёт переправит нас с мамой в США, а через полгодика-год, когда я вернусь, всё уже останется в прошлом. Я знаю — я через это уже проходила. Борясь с желанием достать мобильный и позвонить Хару, чтобы чистосердечно нажаловаться ей, немного поколебавшись, вместо своего смартфона я дотянулась до стационарного телефона и попросила доставить в номер огромную тарелку фруктов и бутылку мартини. Может, полегчает. Может, я очнусь уже в самолёте, и Лидия будет весь полёт ворчать о том, что меня давно пора упечь в клинику для алко- и наркозависимых, и о том, что в этот раз я превзошла саму себя. А может быть, я просто проснусь. И ничего не будет.

9.

Но платить восемь евро за мартини при стоимости номера отеля в сорок — жаба задавила.       — … Поппи, свадьба через шесть месяцев. Едва не подавившись пастой от смеха, я надломлено гаркнула, сплюнула мятную пену в раковину и прополоскала рот, продолжая с переменным успехом делать попытки как следует поглумиться над серьёзностью заявления.       — Это вы так решили, совместив свои расписания? Ну, знаешь, всерьёз сели за стол и обсудили: «Так, у нас есть один совместный выходной двадцать второго числа в сентябре — это как раз воскресенье — прекрасный день для церемонии». Хару злобно цыкнула в динамик.       — Не беси меня, бакалавр-недоучка.       — Я пытаюсь, но, кажется, плохо получается. И я, к слову, почти добрала все кредиты для выпуска. Как раз два месяца и осталось.       — Скажи честно — вы, маленькие люди, все злые?       — У нас просто сердца тоже маленькие. Однажды я попросила Хару прекратить шутки над моим ростом. Через неделю попытала счастье ещё раз. Спустя месяц пришлось признать, что проще смириться — для Миуры я до седых волос буду неласковым гномиком — чем плыть против течения и на основе статистики доказывать, что для итальянки-полукровки мой рост не такой уж и маленький. Подруга позвонила около одиннадцати. К тому времени я уже более-менее очнулась и осознала, что два дня подряд вливать в себя всё, что горит, — это всё-таки перебор. Забрав лишь поднос с фруктами и умяв его в считанные минуты, весь оставшийся день я выгуливала своё тело по красивым местам Сиракуз, стараясь как можно меньше думать об утреннем происшествии и ещё меньше обращать внимание на окружающих, боясь натолкнуться на кого-нибудь с похожим багажом за спиной. Надо сказать, что получилось весьма успешно — расщедрившись на новое платье для себя и сумочку для мамы, я окончательно расслабилась, и к вечеру бросила кости на лежак у береговой линии, медитируя на вид заходящего солнца под расслабляющую музыку в наушниках. Поэтому, когда Миура заявила о себе, жаловаться ей на тяжёлую жизнь мне расхотелось окончательно.       — … Полина, ничего же не поменялось? Ты по-прежнему планируешь жить в Италии после выпуска? Переключив звонок на громкую связь, я стянула с головы тюрбан из полотенца и принялась сплетать густые, потяжелевшие от влаги волосы в косу. Возможно из-за каких-то помех на линии, но голос Хару показался мне чересчур встревоженным. Как будто она беспокоилась о том, что я могу передумать с запланированным ещё лет семь назад переездом или отложить его лет на десять. Было бы о чём волноваться — я изначально никогда не хотела покидать родную страну, а все странствия по разным городам были сугубо одиночной инициативой матери.       — Когда найду себе подходящую вакансию. Совсем вслепую ехать не хочется, так что не думаю, что это произойдёт раньше, чем через полгода-год — ещё ведь нужно будет оформить документы, подыскать жильё…       — Я поняла тебя, не продолжай, — Хару терпеливо попыталась остановить меня до того, как ей придётся выслушать весь список дел на ближайшие шесть–тире–двенадцать месяцев.       — ... Уладить всё с гражданством, перекредитоваться в конце концов, а ещё вещи перевезти... — воодушевлённо продолжила перечислять я, от безделья нарезая круги по небольшому пространству ванной комнаты.       — Поппи, пожалуйста, остановись, — где-то на фоне моего бодрого голоса Миура вновь попытала счастье обойтись малой кровью из ушей.       — … И убедить маму с отчимом, что если я смогла выжить в университетском кампусе, то в родной стране выживу и подавно, — с чувством выполненного долга подытожив всё сказанное, я подвязала хвостик косы и прошлёпала босыми ступнями к кровати, расслабленно заваливаясь поверх скомканного, сбитого в кучу одеяла.       — Закончила?       — Нет, но ты меня при встрече психологически изувечишь, если я не остановлюсь. Я старалась. Корчить из себя дурочку было не так уж и трудно — долгие годы именно это помогало мне выжить в странствиях с Лидией.       — Полина, послушай, если тебе понадобится помощь... любая помощь... просто позвони. Очередная шутка, которая вывернула бы наизнанку всю её заботу, до крови расцарапала мой язык и глотку, и толкнулась обратно. Падая вместе с сердцем на низ живота и отдаваясь грохотом пульсации в ушах. Это не нормально. Всё в порядке. Неправильные слова. Нормально. Я — нормально. Что-то не так. Не могу только понять… Что именно «не так»?       — … Твоя забота такая неестественная, что аж жуть берёт. Это на самом деле так смешно, что жжёт глаза.       — Ты обещаешь мне, Полина? И пугает до такой степени, что хочется плакать.       — Обещаю. Было ли у меня предчувствие, что нечто зловещее в скором времени вынудит меня прибегнуть к этому детскому, совершенно нелепому в мои двадцать три года, обещанию? Конечно же нет. Но, как известно, всё самое худшее настигает нас именно в те моменты, когда его ждёшь меньше всего — именно так, предложив свою помощь тому, кому не следовало... всего-то оказавшись в ненужном месте в неправильное время, я попала прямиком на линию перекрёстного огня.