Аллергия на солнце

17.

Наверное, это я и имела в виду, когда говорила, что доброта и сострадание чаще всего выходят боком. Ты пытаешься сделать что-то, полностью противоречащее твоему внутреннему состоянию бездушной суки: перевести старушку через дорогу, достать для детей воздушный шарик, застрявший в дереве или стать донором крови на ближайшей станции переливания. Но в итоге получаешь от жизни такой рикошет, что навсегда отбивает желание помогать кому-либо в принципе. Старушку на тротуаре сбивает неадекватный водитель фуры, едва ты отходишь на пару шагов. Шарик лопается у тебя в руках, зацепившись за ветку. А игла, которой протыкают твою руку, параллельно с тем, что забирает твою кровь, ещё и щедро заносит в вену спид.       — Мне действительно жаль, Полина, я…       — Почему тебе жаль?       — Что? Прокручивая колёсико мышки, я безразлично водила глазами по мелькавшей вверх-вниз ленте новостей на экране ноутбука, временами переключаясь с вкладки браузера на пустую методичку занятий, которую предстояло составить на неделю вперёд. Я слышала, как Хару прерывисто дышала, давясь какими-то абсолютно непонятными мне всхлипами, и пыталась выдавить какие-то объяснения. Как будто я потеряла кого-то важного для себя. Как будто не я в последние полтора месяца даже не вспомнила про Юлию, которую доверила Хару, не задав ни единого вопроса. Или как будто она оказалась причастна к смерти девочки.       — Ты убила её? — уточнить пришлось несмотря на то, что поднимать эту тему было по меньшей мере жестоко.       — Нет… Боже, Полина, конечно, нет!..       — Тогда не понимаю, почему ты сожалеешь о чём-то. Хотелось сбросить звонок и забыть обо всём. Просто вырезать из памяти — вычеркнуть из жизни и на этом всё. Двигаться дальше. Так порой случалось, что эпизодические люди из моей жизни иногда умирали: парня из школы в Оденсе, с которым я однажды заговорила, пока мы оба отрабатывали пропуски, через три недели вынесли из какой-то подворотни вперёд ногами с передозом; соседскую девчонку в общаге, где я жила, пока училась в Японии, за неделю до моего отъезда насмерть сбила машина — мы дважды столкнулись на общей кухне и поговорили полтора раза, пока я делала нарезку из огурцов; дальний родственник из Италии, с которым мы ели песок и пекли из него же куличики лет двадцать тому назад, оказался зверски убит после мероприятия, на котором подрабатывал — разное бывало, и было бы бессмысленно горевать по каждому, кого мне не посчастливилось однажды вывести своей охотой до болтовни, на разговор. Иначе я была бы в вечном трауре. Но всё же… в этот раз задело как-то слишком сильно, чтобы не заметить или проигнорировать. Чувства были смешанными: я гналась за желанием оставить этот клубок где-нибудь на свалке других эмоций, и с треском проваливалась на первой же попытке. Видимо, всё же не «задело». «Ударило». Со всей дури.       — Тогда не будем об этом больше, — обрубила я, услышав, как на том конце линии Хару неровно выдохнула. Наверное, я решила всё правильно. — Если у тебя с плохими новостями на сегодня покончено, то у меня ещё куча работы, которую нужно доделать, чтобы завуч не лишил меня премии, так что созвонимся потом, ладно? Не дождавшись ответа, который — несомненно — в любом случае оказался бы положительным, я сбросила вызов и кинула мобильный на стол, с дрожащим вздохом откинувшись на спинку кресла и накрыв лицо ладонями. Пытаясь осознать. Что это было? Просто... Что. Это. Было? Она умерла? Юлия и правда умерла? Это не шутка, не розыгрыш, не маленькая стервозная месть за то, что я не сдержала своё обещание (хотя я обещала не приводить копов, и я их не привела)? По отдельности все слова, сказанные Хару, воспринимались, вроде бы, нормально, но стоило мне попытаться собрать их в единую картину, как всё разваливалось едва ли не до того, что приходилось заново восстанавливать смысл каждого слова, а то и каждую букву. Я смутно пыталась представить, на что это похоже: быть изнасилованной группой бандитов спустя несколько суток после гибели любимого человека, а через месяц, сидя на антидепрессантах и работая с психологом почти ежедневно, прийти к решению, что всё это бессмысленно. Жизнь бессмысленна. Насколько сильными и ломающими должны быть чувства, чтобы полностью подавить волю к жизни и засунуть голову в петлю? Забыть о страхе перед неизвестным, ожидавшем после полной остановки сердца, и выбить из-под собственных ног стул? Здесь чего-то отчаянно не хватало… не знаю… просто что-то как будто было упущено во всей этой истории. Может быть даже с самого её начала. Или, возможно, это мне попросту не хватало воображения или понимания. Или — что вероятнее — и того, и другого сразу. Кто знает, может быть, именно эти смешанные, абсолютно обескураженные чувства, привели меня в тот вечер не во Французский квартал, поближе к рекам алкоголя и бушующим волнам танцующих людей по всем проспектам, а к двери личного кабинета Виктора, в котором он часто проводил свои вечера, доделывая работу, которую приносил из клиники. Я не искала себе собутыльника или советчика… даже простой слушатель не играл никакой роли — я искала тишины и одиночества, в которых нуждалась так редко, что порой напрочь забывала о существовании личного пространства и времени у других людей.       — Фу, от тебя за версту спиртным несёт, алкашка! — неприязненно поморщившись, бросила мне мимоходом Оливия, когда мы столкнулись в коридоре: я, с бутылкой подарочного Бенромаха (подаренного, к слову, совсем не мне) в одной руке и кружкой льда в другой, и она — вся из себя представительница здорового образа жизни, в спортивных лосинах, беговых кроссовках и топе, с наушниками и ветровкой, собирающаяся на вечернюю пробежку. Не то, чтобы мне было так уж противно от того, как наглядно Лив пыталась показать своё превосходство надо мной даже в такой мелочи, как спорт, которым я никогда не занималась… но иногда её очевидная зависть, ревность (и что бы там ни было ещё) раздражали.       — Извини, Лив, — я махнула рукой с кружкой, едва не рассыпав кубики льда. — Сегодня у меня нет желания работать наждачной бумагой для заточки твоего языка. Я поиграю с тобой, когда будет настроение, окей? — Подтверждая моё нежелание продолжать диалог, дверь в кабинет с негромким хлопком закрылась, оставляя Оливию в темноте коридора наедине с её возмущениями в адрес такой плохой, пьющей и непослушной меня.       — Лидия с тебя три шкуры сдерёт, — зашипела сквозь зубы девушка, прекрасно выучив отношение моей матери к тому, чтобы я злоупотребляла алкоголем в стенах отчего дома. Она надеялась, что эти слова долетят до моих ушей и оставят последнее слово за ней. — Тебе самое место в клинике!       — Тогда вперёд, крошка, — дозволительным тоном сообщаю ей, не сдерживая в ответ на её ядовитые комментарии свои собственные шпильки: всегда умела больно колоться, если хотела. — Действуй, пока я ещё не в хлам — номер Лидии ты знаешь. И кстати… — всё же приоткрыв дверь, я набрала в рот воздуха и со всего духа выпустила его в спину сводной сестры. — … Я ещё ни капли не лизнула. Не удивлюсь, если Оливия, дальнейшие слова которой остались невнятными и приглушёнными, ушла на пробежку, при этом кроя меня так, что услышь её сейчас Виктор — выпорол бы не раздумывая. Сперва мне даже полегчало — на секунду из головы напрочь вылетели мысли о Юлии и разговоре с Хару. А потом я взглянула на бутылку в своей руке, на побелевшие, подрагивавшие пальцы, стиснувшие гладкое горлышко, и устало развалилась в президентском кожаном кресле, в котором чаще всего церемонно восседала Лидия, беседуя со своими деловыми партнёрами, попеременно потягивая никотин через сигарету. В кабинете Виктора царил… дух классики, наверное. Нечто консервативное, в чёрно-коричневых тонах, за исключением насыщенного, тёмно-зелёного ковра, расстеленного на полу для подчёркнутости строгого стиля, и несуразно-светлых болотных штор для абсолютного разрушения его же. Пахло лакированным деревом и, очень слабо, табаком. Запах стоял, если честно, просто отвратительный, но кабинету он соответствовал почти идеально, и я даже умудрялась как-то мириться с этим ради того, чтобы не упускать прекрасный настрой для распития подарочного виски — ощущение, словно ты глава итальянской мафии и не просто заливаешь в себя дорогой алкоголь, а эффектно смакуешь его в ожидании, когда на ковёр упадут избитые тела предателей вашего общего дела и семьи. Вообще вообразить можно было бы что угодно, конечно же… но какой добропорядочный итальянец не свяжет классическую эстетику кожи, дерева и алкоголя в интерьере с Марио Пьюзо? Только тот, кто итальянец лишь по месту жительства, а не по крови.       — … Ну, что? Покойтесь с миром, ребятки. — отсалютовав наполненной кружкой в окно, на вид открывающегося неба (чисто символическим жестом), я залпом залила в себя содержимое, перерезав тем самым ленту на открытии вечера заливания алкоголем непонятных ситуаций. Впрочем, на следующее утро ничего в этой смерти больше не казалось мне ни странным, ни тревожным.

18.

Сравнивая выпускной из школы и из университета, не могу сказать, была ли разница. В школе я кое-как отвоевала свой аттестат, потому что директор до последнего не верил, что «недисциплинированная умпа-лумпа» смогла вытянуть свой балл, после первых экзаменов валявшийся где-то на уровне отпетых футболистов, поступающих в колледжи исключительно по спортивной стипендии, до крепкого такого среднего. Меня в чём только не обвиняли — от банального списывания до взяток, шантажа и угроз. Кто-то не поленился пустить по школе слушок о том, что я долго и упорно прыгала на дряблом члене экзаменатора, лишь бы заполучить аттестат, а не выйти со справкой. Что ж… золотые школьные годы никогда не воспринимались мною, как что-то, что можно будет вспомнить за семейным ужином на День благодарения. Я-то за идеальной успеваемостью не гналась, но вот Лидия, как успешная карьеристка и круглая отличница, крайне негативно воспринимала отцовскую бестолковость и доблестное звание троечника, доставшиеся мне вместе с его генами. Именно поэтому выпуск из Ю-Эн-Оу в глазах матери, ещё года три назад потерявшей всякую надежду на то, что я смогу получить хоть какой-нибудь более-менее стоящий диплом, выглядел как целое событие, для которого стоило принарядиться и гордо приосаниться. Не догадываясь о том, что весь её лоск и старательно созданный из пустоты образ сползут сами собой, потому что я, имея маниакальную страсть к тому, чтобы всё портить, всё-таки забыла об одной маленькой детали…       — Вы знаете, обычно, стоя здесь, выпускники говорят о том, чего они достигли за годы обучения в Ю-Эн-Оу. … Речь я не готовила. Совсем. Традиционно мы, среднячки, которые получили свои дипломы через пот, кровь, слёзы и долбёжку преподавателей нытьём: «Ну, зачтите мне этот час, вам жалко, что ли?» — должны были сболтнуть в микрофон пару-тройку слов для того, чтобы показать свою благодарность заведению, выпустившему на волю толпу общественно-опасных существ, гордо именуемых Людьми с Корочкой и Специальностью. Но я ничего не придумала и решила выезжать на чистом энтузиазме, коего в день вручения дипломов было хоть отбавляй.       — Перед тем, как выбросить свою шапку… — глядя прямиком на Лидию, которая чинно восседала подле своего супруга в первом ряду родственников выпускников, я стянула с головы конфедератку и продемонстрировала на квадратной верхушке Спанчбоба с надписью: «Одну вечность спустя». — … с крутым самодельным рисунком… — гордо добавила. — … я скажу то, что когда-то сказала мне наш куратор, великолепная Дебора Пратт… где она? Деби, помаши-ка!.. сказала, когда я не смогла с первого раза закрыть второй курс. — моя рука взметнулась вверх, приветствуя улыбающееся лицо немолодой преподавательницы и её одобрительный нервный тик, по молодости бывший подмигиванием. — Всем, у кого депрессия, кто дезориентирован или собирается столкнуться с провалами при приёме на работу: выше нос, приятели — никому не нужны грустные, проблемные люди. — помахав на прощание своим дипломом, я усмехнулась и интригующе спросила: — Смекаете? Сходя со сцены под громкие аплодисменты и одобрительные возгласы, внутри моей головы прочно обосновалось убеждение: разница в выпуске из школы и из универа всё-таки была. В школе жестокие подростки делились на группы, которые стремились заклевать друг друга или держать строжайший нейтралитет, чтобы не быть забитыми. И, боже упаси тебя выделиться и не завоевать всеобщее одобрение при этом! В университете студентам было, по большей части, до лампочки на то, каким раком-сраком ты выдолбил свой диплом. Выдолбил же — вот и иди с богом в добрый свет. По дороге в ресторан, думая о том, как бы перебросить заботу обо всех подаренных мне букетах (и одном горшочном растении) на маму и ускользнуть с семейного торжества в клуб к одногруппникам, которые сразу поехали обмывать свои дипломы, оставив меня на растерзание скромной выпивке в виде шампанского и, может быть, вина, я услышала недовольный голос Оливии, разместившейся на соседнем сидении:       — Обязательно ей было нас так позорить, пап? Я чуть со стыда не сгорела! Неприязненно сморщив нос — ой, ну вот надо тебе меня именно сегодня подзуживать? Ну и дрянь же ты, Лив — я выдернула из-под задницы сводной сестры изрядно примявшийся букет и закатила глаза, драматично вздыхая:       — Да-да, а тебя, Лиза Симпсон, если помнишь, никто не звал на мой выпускн…       — Девочки, давайте не сегодня, окей? — строго перебил нас Виктор, недобро поглядывая в зеркало заднего вида с надеждой на то, что укоризненный взгляд станет причиной для прекращения спора. — Извини, Лидс.       — Ничего, дорогой, Ливи права. — мама обернулась ко мне, умудрившись между делом с потворством кивнуть Оливии. — Я с тобой потом поговорю. Не хочу сегодня портить праздник. И вы обе тоже не должны этого хотеть, ясно?       — Мам, я…       — Ясно?       — … Да. Хмуро уставившись в экран своего телефона, я сделала вид, что ничего, кроме грядущей перспективы надраться до соплей и рвоты, больше не представляло для меня интереса, и стала выкладывать в сеть фотографии с выпуска: вот я в дебильной конфедератке стою с дипломом в одной руке и букетом лилий в другой; вот сдёргиваю безобразную шапку с головы и взъерошиваю волосы, демонстрируя рисунок; вот однокурсник, роняя скупую слезу, вручает мне сотню зелёных за смелость и проигранный им спор; а потом… селфи-селфи-селфи. После обновления ленты в сети сразу же посыпались поздравления от знакомых и приятелей, но важным было только одно — от Хару. 17:23 Сообщение от пользователя Цветочница: «Это первое серьёзное обещание, которое ты выполнила, Виан. Жду тебя в сентябре». О, мой бог. Они всерьёз решили сделать это в сентябре. Поверить не могу, что моя шутка стала правдой. 17:24 Вы: «Теперь у тебя нет права называть меня недоучкой!;)» Настроение заметно улучшилось. И никакая сводная сестра с её режимом правильной девочки не могла его испортить.

18.

00:24 Сообщение от пользователя Колючка: «Теперь у тебя нет права называть меня недоучкой!;)» Сигарета тлела между пальцами, поднимая в воздух дым, за движениями которого плавно скользил выцветший от изнеможения и двух ночей, проведённых в разъездах едва ли не по всему острову взгляд. Вернуться к бессоннице спустя столько лет оказалось тяжело. Возможно — абсурд, конечно, — годы, не дождавшись нужной цифры, начали медленно брать своё и, если честно, Хару не могла винить в этом никого, кроме самой себя. В восемнадцать она увлеклась диетами, в девятнадцать морила себя голодом, потому что у моделей из ELLE не было ушек на бёдрах и свет красиво падал на выступающие рёбра, а в двадцать, следуя модным тенденциям страдать от придуманных расстройств, разбила в пух и прах режим сна, закрывая глаза лишь для того, чтобы моргнуть или выпасть из жизни на три-четыре часа — в моду вошли драматичные синяки под глазами, серая от курева и голода кожа, и впалые щёки. Двадцатилетней Миуре было плевать с высокой колокольни на здоровье двадцатисемилетней Миуры, которая теперь прилагала все усилия к тому, чтобы не выглядеть в свои недо-тридцать на недо-сорок пять. Хару не верила в то, что доживёт до двадцати семи. Ещё сложнее было поверить в то, что она будет в действительности печься о своём здоровье: правильное питание, сон, фитнес с личным тренером три раза в неделю и регулярный секс для понижения градуса стервозности. Почти нормальная жизнь. Уморительно. Лениво медитируя на сизые ленты, Миура не замечала опавшего пепла и того, что сигарета вот-вот обожжёт ей кожу. Нет, всё-таки, возвращаться к тому, что было тогда — безусловно падение. И вовсе не ниже плинтуса, ведь это слишком легко и красиво. А Хару падала отнюдь не в красивую драму, а прямиком в выгребную яму с дерьмом, из которого, казалось бы, только-только выплыла с того дня, когда...       — Хару. Дёрнуло дрожью по позвоночнику от его голоса. Не в плохом смысле, просто Миура не думала, что он вернётся так… взгляд чуть скосился в сторону мобильного – начало первого… так рано. Она положила сигарету в пепельницу, бегло потёрла пальцами усталые глаза и обернулась:       — Эй, — губы криво сложились в измученную улыбку. — Вы уже закончили? Я ждала тебя позже.       — Снова это? — кивком головы ей указали на пепельницу и выразительный взгляд за одну секунду разогнался от укоризны до презрения. Не к ней, но к тому, как банально она пыталась убить себя — выкурив собственные лёгкие. Вредные привычки Кёя никогда не жаловал. Особенно, когда дело касалось её — Хару. И так было задолго до того, как они по глупости и вине животного магнетизма нашли друг в друге подходящих сексуальных партнёров. Но ещё ей, если честно, до жути нравилась эта собственническая забота с его стороны. Чувствовалось без слов — Миура была важна.       — Прости, — совершенно неискренне сказала она, не чувствуя вины за эту слабость. Почему то, при нём ей никогда не было стыдно выглядеть слабой или бесконечно уязвимой, или зависимой от чужого мнения. Той самой Хару, которую она пыталась безрезультатно задушить, чтобы не было так больно каждый раз, когда люди в ней разочаровывались. — … Ну? Что там с её анализами?       — Никаких посторонних препаратов: наркотиков, транквилизаторов, других психотропных. Девчонка чиста.       — А её психиатр?       — Ничего. Списывает на нестабильность. Хару усмехнулась. Нестабильность в голове у этого шарлатана, а Юлию, скорее всего, просто не лечили и не поддерживали как положено, несмотря на деньги и угрозы. Ублюдок паршивый, а не врач.       — Отчёт о вскрытии? Никаких следов насильственной смерти? Или, может быть, какого-то другого воздействия…       — Ничего, кроме креветки.       — Что? Непонимающе нахмурившись, Миура стиснула в руке стакан с недопитым виски так сильно, что ей показалось, будто там, под её ладонью что-то треснуло. Где-то очень глубоко в её теле зашевелилось дурное предчувствие.       — Креветка. — равнодушно повторил Хибари. — Размером с двенадцать недель. Щёлк. Толстое стекло лопнуло под напором, как будто она не приложила совершенно никаких усилий, чтобы разломать его.       — Господи… Хару видела, как Кёю дёрнуло от вида её разрезанной ладони и осколков стекла, разлетевшихся по столу и полу, но она ничего не могла с собой поделать: в её глазах Юлия была слишком хорошим ребёнком и не заслужила ничего из того, что с ней случилось в последние месяцы.       — Вы же не думаете, что это случайность? — с нажимом спросила Миура, в мыслях бестолково надеясь на то, что Полина ничего не узнает… или, хотя бы, на то, что они решат всё до того, как Виан приедет в Италию. — Тсуна ведь так не думает, верно? Хибари был мрачно напряжён и это начинало сильно напрягать Хару, всегда до странного точно и чутко улавливавшую малейшие перемены в его настроении.       — Никто так не считает. — глухо сказал Кёя, вытаскивая из её ладони стекло и успокаивающе поглаживая пальцем горячее запястье, как только Хару закусила губу и болезненно застонала. — Савада полагает, что девчонка также замешана в этой истории с наркотиками… была.       — Не понимаю, как один неизвестный наркотик мог наделать в обществе столько шума? Сколько эту легенду преследуют? Десять лет? Пятнадцать? И вплоть до того инцидента с убийством никто ничего не мог найти, а тут… Боже, да что в нём особенного?       — Спроси об этом Саваду — это он никак не угомонится. Может объяснит, чего его вдруг потянуло заниматься всякой поебенью вместо того, чтобы решать реальные проблемы. Он ничего больше не сказал, обрабатывая порезанную ладонь Миуры и изредка придерживая её на месте, когда Хару на автопилоте пыталась отдёрнуть руку, лишь колюче шипя от боли. У неё не было сил просить его быть поаккуратнее с этим делом. Ни на что, если честно, не было сил. В какой-то момент Миура осознала, что с удовольствием осталась бы вместе с Хибари в их квартире и забыла все скопившиеся проблемы, всю ложь, как один долгий, мучительный сон. Хотя бы на сутки. На двадцать четыре часа не притворяться нормальной, а стать ей взаправду. Но на самом деле этого не произойдёт, ведь её «нормально» ещё долго не будет рядом. Её «нормально» пьёт и танцует в каком-нибудь клубе, совершенно не подозревая о той жизни, полной смертей, корысти и лжи, что выжирала из Хару куски того незначительного, человечного, что в ней осталось.       — Отчёт от Ламбо не приходил? Как там Поппи?       — Не интересовался. Кёя искренне не понимал — она же как эпизод из фильма; как фон в чёртовой школьной постановке; что в ней особенного? Хару мудро не ждала, что он поймёт — я похожа на человека, когда она рядом; я лучшая подруга, потому что мы любим друг друга, а не потому что выгодно; я могу взять от неё лучшее. И ничего не давать взамен. Ведь так жить удобно, не правда ли? Верно, ты, лицемерная дрянь?