Сказ о пьяных мальчиках, современных Золушках и апельсиновом соке

      Тодороки.       Бакуго как-то сказал, что просто не может находиться в месте, где присутствует Изуку, ну, или где он был когда-либо. Говорил, что везде, где Мидория появляется, остаются задротские частицы, которые витают в воздухе, и которые можно заметить невооружённым глазом. Если вы, конечно, такой же крутой и ахуенный, как сам Бакуго.       Сказать-то сказал, а вот как выкручиваться из этого дерьма под названием «Окончательно испорченная самооценка солнышка по имени Мидория Изуку или как потрепать и так изношенные нервы Тодороки Шото» предстояло как раз таки этому самому Тодороки Шото, потому что, во-первых, он зарёкся вообще когда-либо позволять Бакуго общаться с Мидорией (или наоборот, тут уже как получится), а во-вторых, ну, любит он его. Как говорится, если единожды вляпался, то ныряй глубоко, с полным погружением. Не сказать, конечно, что Тодороки жаловался — видеть и отвечать на ежедневную улыбку, предназначенную только ему одному, нравится Шото намного больше, чем половину ночи слушать, как за стеной трахаются соседи по съёмной двушке, а вторую половину работать над незакрытыми лабораторными работами. Такое себе удовольствие, если честно, особенно, вставая с утра, лицезреть на общей кухней довольную чету Бакуго, у которых секс, в отличие от самого Тодороки, был, на минуточку, регулярным и очень, даже слишком, бурным. И да, может, Тодороки и завидовал, но только самую малость, потому что на кухне он долго обычно не задерживался — прямо перед подъездом, точно такой же не выспавшийся, но от этого не терявший своего шарма и невероятной харизмы самого настоящего солнышка, стоял Мидория Изуку — одногруппник, лучший друг и, наряду с этим, следуя самым настоящим блядским клише, краш всей его жизни. Прямо так и стоял, вместе с огромным ватманом, ручкой с искусанным пластмассовым кончиком за левым ухом, тяжеленным рюкзаком и двумя средними стаканчиками чая. Тодороки, если быть совсем уж честным, чай не любит, но каждое утро давится им под неугомонную болтовню.       Тодороки, если быть совсем уже честным, эту самую болтовню любит больше, чем кофе и энергетики, которые он глушит литрами перед зачётами.       Ну, влюбился парнишка, с кем не бывает. Конечно, было бы всё относительно неплохо, если бы за его крашем не увивались стайки таких же влюблённых идиотов, как и сам Тодороки. Это неимоверно злило, ведь и без того маленькие шансы Шото на счастливую жизнь в закате под ручку с Изуку с каждым днём то таяли, то стремились к такому позорному нулю, что даже дрочить вечером на светлый лик своего возлюбленного казалось не таким уж и постыдным делом.       — Эй, Двумордый, я тебе пожрать принёс, — Бакуго приоткрыл дверь и, сияя довольной рожей, поставил поднос на рабочий стол. — А то Очако мне все мозги выела своей заботой о тебе. Если бы я не знал, что ты навеки в голубые дали подался, то вышвырнул бы.       Тодороки снял наушники и выдохнул, благодарно кивая. На тарелке стояли лёгкие бутерброды и чашка кофе, за что Шото был чрезмерно благодарен любившим спариваться соседям.       — И да, ты телефон с зарядки не снял. Тебе, вроде, Деку звонил, ну я и поболтал с ним немного, ты же не против?       И, окей, Бакуго знал, как правильно привлечь внимание к своей блядской персоне, потому что у Тодороки уже выработался рефлекс на любое предложение, содержащее имя «Изуку», «Мидория» или, на самый крайний случай, «Деку». Шото вскинулся и, путаясь в тёплом, подаренном Мидорией пледе, рухнул на пол безвольным бревном, чтобы потом вскочить и ринуться в прихожую, где находился один-единственный на всю квартиру тройник. Бакуго поморщился. Иногда он действительно жалел о том, что внял мольбам Тодороки и познакомил-таки его с главной головной болью и занозой в заднице на всю жизнь. Правда, занимал этот титул Деку ровно до того момента, как Тодороки не притащил на съёмную квартиру новоприобретённую с поступлением в институт подругу для того, чтобы обсудить план по завоеванию своего краша.       Бакуго усмехнулся и взъерошил волосы, довольно улыбаясь. Окей, если ради того, чтобы встретить Очако, ему нужно было едва ли не отдать своего друга детства на съедение чересчур падкого на положительные эмоции маньяка, он повторил бы этот трюк, не раздумывая. И причин на это было несколько, одна из которых, судя по всему, лежала сейчас в его комнате под тонким одеялом и мирно сжимала подушку.       — Из… Мидория, здравствуй, — благодаря запыхавшемуся голосу, можно было подумать, что Тодороки только что завершил длительный секс-марафон. Бакуго фыркнул. — Что?.. Да вот, с пробежки утренней вернулся, как раз немного свободного времени появилось…       Бакуго, который этим временем пил остывший чай, поперхнулся и едва сдержал смех, рвущийся из груди.       Тодороки прикусил себе язык, наматывая провод зарядки себе на палец и мысленно матерясь. Что? Пробежки? Появилось немного свободного времени? Да какой идиот вообще поверит в то, что у студента первого курса медицинского университета оно есть?..       — Пробежки? — удивлённо протянул Изуку на другом конце города и разочарованно выдохнул; Тодороки же подумал, что, кажется, пришло время топать в монастырь и бриться налысо, замаливая грехи. — Везёт же… А я вот только закончил к зачёту готовиться. Представляешь, Тодороки-кун, наша первая сессия! Ты только представь…       Тодороки только угукнул, искренне наслаждаясь звонким взволнованным голосом, которым Изуку Мидория, восемнадцатилетнее солнышко всего потока первого курса, символ дружелюбия и доброты, да и просто хороший малый, ведал о том, что…       Что он, кстати говоря, только что говорил?..       — Я надеюсь, что Каяма-сан не будет сильно валить нас… Но даже если и так, я справлюсь! Ты готов, Тодороки-кун?       В голове Шото весьма лаконично и точно отбойным молотком стучало то, о чём, наверняка, думал каждый студент во время своей первой в жизни сессии, когда, готовясь дни и ночи к изнуряющей практике в детской поликлинике, он вырубается как только голова коснётся любой горизонтальной поверхности.       Я в дерьме.       ***       — О, чёрт возьми!.. — из аудитории номер восемь вываливается Урарака, размахивая зачёткой и падая в сильные и готовые поддержать, — в весьма прямом смысле, — руки Киришимы. — Я получила зачёт у этой стервы! Это было… Это было просто нереально, я серьёзно. Она заваливала меня буквально по всем параметрам. Вы случаем не в курсе, у неё что, есть какой-то особый пунктик, касающийся студенток? Мне её лицо в кошмарах сниться будет.       Урарака передёрнулась, а затем со стоном прикрыла глаза. Киришима со смешком оглядел порядком осунувшуюся и уставшую Очако, которая за последнюю неделю, судя по всему, спала не больше пяти часов, и только поудобнее подставил плечо. Сам Киришима закрыл сессию и сдал последнюю лабораторную работу от силы минут пятнадцать назад, в самый крайний срок сдачи, а потому чувствовал какое-то особое облегчение, по ощущениям которое может посоперничать разве что с приятной усталостью после хорошей тренировки в спортзале. Единственный, кто смог сдать экзамены досрочно, сейчас сидел на подоконнике и ждал зазнобу всей души своей, нервно стуча пальцем по батарее и не отрывая глаз от пятой аудитории. Киришима думает, что это, хоть Тодороки тот ещё идиот, раз не отсыпается дома, слишком мило.       Урарака на его плече засопела, и Киришима улыбнулся, поглаживая подругу по волосам. Он и сам бы прикорнул, если бы не нужно было следить за девушкой своего лучшего друга, который сейчас, кстати говоря, вёл активную борьбу с самым придирчивым преподавателем всея Юэй. Их дискуссия, казалось, была слышна всему университету, и Киришима искренне завидовал таким стальным нервам.       Дверь напротив тихо приоткрылась, и из полумрачного помещения едва живой тенью выплыл Изуку, который с трясущимися руками огляделся в поисках друзей.       — А где Кач-       Он вырубается, даже не договорив, и Тодороки подрывается с места, чтобы поймать его.       — Тебе доставляет это удовольствие, не правда ли? — хохотнул Киришима и, дождавшись смущённого кивка, указал взглядом на груз на своём плече в виде крепко заснувшей Урараки. — Что будем делать с этими трупами?       — С Деку делайте что хотите, а этот отдайте мне, — Бакуго подошёл к друзьям, разминая плечи и беря Урараку на руки. — Погнали в кафетерий у универа. Я заслужил ебаный кусок чизкейка и стакан крепкого кофе.       И как бы сильно Тодороки не хотелось будить мирно сопящее солнышко на своих руках, как бы сильно не хотелось забрать его к себе домой и закрыть вообще ото всех, он глубоко вздохнул, потёр стёртыми мозолистыми пальцами зудящую переносицу и аккуратно посадил Изуку на подоконник, слегка тормоша того за плечо. Конечно, он мог бы и отнести его прямо к самому кафетерию, но потом Мидория если не закатит бурную истерику по поводу того, что их видели (на что Тодороки, кстати говоря, было бы совершенно наплевать) (о его жутком краше на одногруппника не знал разве что самый изолированный от университетского общества человек), то будет смущаться настолько мило, что Тодороки просто не выдержит и загорится.       За окном ярко светило солнце, а его лучший удачный прототип сонно тёр глаза и непонимающе опирался на плечи Шото.       И, кажется, загорится он прямо сейчас.       Мидория.             Тепло.       Первое, что подумал Изуку, не в силах сразу открыть глаза и позволив себе ещё хотя бы пару секундных мгновений побыть в небытие, было именно это. Особенно тепло это концентрировалось у чувствительных рёбер, и Изуку приятно вздрогнул, даже не противясь внезапному влечению. Он с трудом вытянул ватные руки вперёд, пытаясь нащупать опору, и находит её, сжимает самыми кончиками пальцев, проходится по мягкому вязаному свитеру ладонями и блаженно потягивается, жмурясь. Мидория приоткрывает глаза, прикусывая щёку изнутри, а затем натыкается на пристальный взгляд. Изуку ойкает, но покидать эти приятные недообъятия не хочется совсем, а ещё он устал-устал и просто хочет спать, поддаться желаниям спёкшегося мозга, который стал таким после адских недель зубрёжки и литров выпитых энергетиков, откинуться на такую тёплую грудь, почему-то начавшую быстро (даже слишком) вздыматься, и уснуть на ближайшие двадцать четыре часа.       — Тодороки-кун такой тёплый, — удовлетворённо простонал Изуку и потёрся щекой о мягкий бежевый свитер. Мидория услышал, как Тодороки чем-то подавился, и тут же вскинул голову, прогоняя остатки сна. — Тодороки-кун? Что-то случилось? Тебе нужна моя помощь?       Шото только торопливо покачал головой из стороны в сторону и сделал широкий шаг назад, как только Изуку отцепил свои пальцы. Мидория разочарованно вздохнул, а затем спрыгнул с подоконника и теперь уже полноценно потянулся, вытягивая руки высоко над головой и зевая.       — Слышь, Двумордый, обычно спящих будят поцелуем, а тут прикосновения хватило, — Изуку услышал голос Бакуго, — неужели ты настолько ему противен?       — Ну, я хотя бы смог разбудить его, а твоя красавица всё так и спит непробудным сном. Может, ты просто не её принц?       Мидория мягко прыснул в кулак.       — Сейчас огребёшь, — простодушно обрубил Бакуго с улыбкой и поудобнее перехватил Урараку, которая, вообще-то, даже и не думала просыпаться. Изуку подумал, что сам бы он точно не смог настолько сильно довериться человеку, чтобы заснуть у него на руках. — Эй, Деку, хочешь послушать, как я надрал зад тому кошатнику?       — Ты смог сдать у Айзавы-сенсея? — Мидория вытаращил глаза и схватился за сердце. Он сам, зубривший анатомию днями и ночами, буквально засыпая на ходу после особо тяжёлых пар, едва-едва смог наскрести и когтями выцарапать себе проходной балл. Конечно, Изуку понимал, что анатомия — это очень важный предмет, но эта самая важность не гарантирует лёгкость в изучении. — То есть, погоди… У АЙЗАВЫ-СЕНСЕЯ?       Бакуго самодовольно фыркнул, а затем засунул руку в карман толстовки, выуживая из его недр потрепанную зачётку.       — Вау, Каччан действительно крут… — протянул Изуку, смотря и не веря в увиденную криво выведенную, явно без особого желания, малюсенькую «пятёрку» и размашистую узкую подпись. Получить зачёт у Айзавы-сенсея означало лишь одно — либо человек пашет сутки напролёт, либо умеет соображать от природы. Бакуго мог делать и то, и другое, и третье, а это «третье» давалось ему таким трудом и изношенными нервами преподавателя, что лучше вовсе не пользоваться подобным способом.       — Я уверен, что он просто принёс ему упаковку корма для его любимых кошек. Слышал, что он даже как-то на пару пришёл с котёнком в сумке. Девчонки были в полнейшем восторге, — Киришима хлопнул Бакуго по спине в дружеском жесте и прогнулся, разминая спину. Он мягко потрепал Урараку по волосам, за что получил косой взгляд. — Бро, не переживай: этой принцессы достоин только один дикарь.       — Ты кого дикарём назвал, Дерьмоволосый? — моментально взъелся Бакуго, а Изуку только улыбнулся, наблюдая за привычной перепалкой друзей. Сейчас, стоя здесь, в маленьком проходе у перекрёстка аудиторий, ему было спокойно и даже как-то слишком легко; ощущать присутствие друзей и их явственный жар было приятно настолько, что Мидории хотелось рассмеяться, но он сдержался и только коротко хихикнул, растягивая губы в широкой улыбке. Он не заметил, как все замолчали, а когда прошло какое-то время, — может, минуты две от силы, — неловко заломался и начал потирать ладонью шею.       — Я сделал что-то не так? — Изуку прикрыл глаза предплечьем и сделал шаг назад, спотыкаясь и едва не падая, но сумев удержаться на ногах. — Боже Всемогущий, простите, вам, наверное, стыдно стоять рядом со мной…       Тодороки только-только открыл рот, чтобы что-то сказать, как дверь шестой аудитории со скрипом отворилась, являя миру, свету и просто уставшим студентам точно такого же уставшего преподавателя анатомии, который гонял их по своему предмету весь первый триместр, заставляя зубрить основы и писать рефераты по каждой пройденной главе. Айзаву-сенсея прозвали Сотриголовой ещё выпускники университета Юэй, когда были первокурсниками. Мирио, — будущий хирург высшего класса, — как-то пытался объяснить несозревшему молодняку происхождение этого прозвища, но потом махнул рукой и сказал, что они поймут это сами, аккурат после первой сессии. И Изуку понял, потому что Айзава-сенсей обладал удивительной способностью перезаписывать знания студентов в анатомии так, как ему было нужно, отшлифовывая и корректируя собственную работу.       — Если вы не собираетесь идти домой и отсыпаться перед началом нового триместра, то, может, вы недостаточно сильно устали? — Айзава-сенсей выплыл из аудитории и мрачно взглянул на вздрогнувших ребят из-под густой чёрной чёлки. — Значит ли это, что мне стоит увеличить нагрузку?       — А так можно было? — просиял только подошедший Каминари, который, каким бы удивительным и невероятным это не казалось, был полным профаном во всех специализированных предметах, исключая анатомию. — Айзава-сенсей, я могу взять дополнительный материал на каникулы?       Изуку почти услышал внутренний стон Айзавы, который только выдохнул и, кинув выразительный взгляд на чересчур любившего анатомию (чёртов демон!) Каминари, который и вовсе получил автомат за невероятную работу в предсессионный период, поспешил скрыться в деканате.       — А вообще, нам и правда пора, пока какая-нибудь Шузэнди-сан не повесила на нас реферат по фармакологии на десяток страниц, — Киришима прервал тишину, повисшую после ухода Айзавы-сенсея, и неловко хлопнул в ладоши. — Погнали в тот кафетерий, а то после слов Сотриголовы меня и правда потянуло на сон, так что, если я сейчас не выпью кофе, то отрублюсь прямо здесь.       — Иногда мне кажется, что у вас уже давно должен был выработаться иммунитет на кофеин, — пробурчал Изуку и кивнул Бакуго, направляясь в сторону выхода. — Тодороки-кун, ты чего притих?..       — Только не говорите, что эта ошибка рецепта врача заснула, — закатил глаза Бакуго, а затем недовольно зашипел, когда ему на макушку со всего размаха опустилась девичья ладошка. — Ауч! Ты что творишь-то, Круглолицая?       Изуку не прекращает улыбаться, смотрит на Тодороки и тихо тянет его за локоть, заставляя идти за собой.       ***       — Ув-а-а-а, — довольно тянет Урарака, откидываясь на мягкую алую спинку небольшого диванчика и не отрывая взгляда от официанта, несущего на обширном чёрном подносе их напитки и её клубничный коктейль в частности. — Ничто так не бодрит, как ледяная клубника, не правда ли, Деку-кун?       — Очако-чан, пожалуйста, не простудись, — взмолился Изуку и продолжал подсовывать ей свой горячий чай.       — Я будущий врач, — гордо выпрямилась Урарака и залпом выпила коктейль до середины, — и я могу позаботиться о своём здоровье!       — Ага, патологоанатом, — откровенно ржёт Бакуго, за что получает косой взгляд и не очень косой тычок в бок. Изуку рассмеялся, наблюдая за друзьями, а затем посмотрел на Тодороки, вяло размазывающего по тарелке кусочек шоколадного торта.       Конечно, Мидория понимал, что Тодороки устал, они все чертовски устали за последние недели; им сейчас бы не сидеть в уютном кафетерии у университета, а лежать в своих тёплых и не менее уютных кроватях и отсыпаться ближайшие пару дней, но сам Изуку, даже несмотря на то, что спать хотел больше, чем существовать, был невероятно рад сидеть здесь с друзьями. Он уже не помнил, когда в последний раз они выбирались всей компанией: у кого-то незаконченная лабораторная работа, кто-то учит зачётные вопросы, а кто-то готовится к первой в своей жизни практике. Не хватало только Мины с Иидой, но и они обещали скоро подойти.       — Мы должны устроить лучшую в мире вечеринку по поводу первой сданной сессии! — внезапно выстреливает Урарака. Изуку всегда поражался её способности высыпаться буквально за несколько десятков минут, а потом снова быть свежей и полной сил. — Слышите, друзья мои? Если не хотите в будущем стать моими пациентами, вам придётся помочь мне.       Бакуго поморщился, но возразить своей девушке не решился, потому что, ну, как-то сделал это, а потом она почти неделю заходила в их с Тодороки квартиру только для того, чтобы сделать групповой проект вместе с этим самым Тодороки. Правда, в прошлый раз причина была куда весомее, но потяжелевший из-за отсутствия секса член и чёртово возбуждение, преследовавшее его везде, где только появлялась Урарака, он не забудет никогда.       Стеклянные автоматические двери кафетерия бесшумно открылись, впуская пару-другую слепящих солнечных лучей, отражающихся от кристального снега, внутрь. Официанты, находившиеся рядом, слегка поёжились из-за прошедшего по голым икрам холода и с улыбкой встретили новых посетителей, указывая им на свободные места, но Мина с Иидой только вежливо покачали головой и прошли в глубь застеклённой террасы.       — Фармакология сдана на «отлично»! Скажите, что я крута? — Мина тряхнула головой и приняла крутую позу, позволяя Урараке задушить себя в объятиях. — О, да, малышка, конечно же, я крута!       Иида только молча фыркнул, аккуратно почистил своё пальто от снега и повесил его на стоячую вешалку. Изуку подумал, что Иида, — староста их группы и человек, получивший автомат практически по всем предметам, — будет просто замечательным хирургом. Если, конечно, сможет ужиться на одной профессии с Каминари, который, несмотря на то, что в старшей школе был полнейшим оболтусом, сейчас начинал потихоньку выходить из детского возраста.       — Извините, ребята, я думаю, что мне пора, — подал голос Тодороки и широко зевнул. Вид мирно спящих буквально час назад друзей пробудил (ирония) в нём такое желание элементарного сна, что Шото действительно, судя по всему, мечтал только об одном: прийти домой, рухнуть в кровать и спать-спать-спать. И Изуку понимал его, как никто другой. — Насчёт вечеринки, моя леди, скинешь подробности эсэмэской, договорились?       — Замётано, чувак, — Урарака улыбнулась и протянула ему через весь стол кулачок, который Тодороки с хитрой улыбкой проигнорировал, засовывая руку в карман и высовывая оттуда показанный средний палец. Урарака закатила глаза: — Мудак.       — Стерва, — хмыкнул Тодороки и махнул всем на прощание. Изуку долгим взглядом провожал его до самого выхода, потому что, ну, Тодороки-кун и правда выглядел не очень, с ним же ничего не случится по дороге домой? Ничего же, правда ведь?       И только Мидория хотел подорваться со своего насиженного места и хотя бы самолично убедиться в том, что Тодороки доберётся до своей квартиры без приключений, как Мина властной тонкой рученькой остановила его и заставила снова сесть на тёплый диван.       — Итак, ребята, кто из вас мне расскажет, что за вечеринку имел в виду наш ледяной принц?       Тодороки.       Тодороки заебался. Ну, знаете, конкретно так заебался. Единственная его отрада состоит в том, что, во-первых, к Урараке приехали родители; теперь она практически всё время проводит в своей маленькой комнате в университетском общежитии, а это значило, что никаких стонов за стеной больше не было слышно. А во-вторых, конечно же, это восемнадцатилетнее солнышко, которое сейчас лежало на его кровати на животе, перебирало старые диски и весело болтало ножками.       И нет, Тодороки, ни в коем случае, не пялился на его обтянутую джинсами задницу.       Тодороки заебался находиться в таком вот неведении о чувствах своего краша, которых, он уверен просто на все сто один процент, не было и в помине. Потому что вчера Изуку так и сказал: «Ты очень хороший друг, Тодороки-кун».       Друг.       Друг, мать блядскую его!       Тодороки вздохнул, раздражённо взъерошил собственную чёлку и отвернулся в сторону рабочего стола, на котором аккуратными стопками лежали исписанные вдоль и поперёк толстые тетради. Шото каждый раз боится смотреть на них, потому что мозоли на стёртых пальцах начинают как-то болезненно дёргать, а в голове ясным образом Бога Страданий всплывает Айзава-сенсей, задающий очередной реферат и метровый конспект какой-то там главы.       В общем, смотреть он старался куда угодно, но не на лежащего на его кровати Мидорию Изуку — одногруппника, лучшего друга и, наряду с этим, следуя самым настоящим блядским клише, краша всей его жизни, у которого, наверняка, имеется нехилый такой краш абсолютно на другого человека. И Тодороки заорать от безысходности хотел.       Ну, заорать он не заорал, но выдохнул со свистом сквозь зубы и прикрыл глаза. Жутко хотелось абстрагироваться от всего на свете и перестать захламлять свою голову ненужными мыслями, но, погодите-ка, их главный источник прямо сейчас лежит на его кровати и улыбается так невинно, будто попал не в логово к молодому здоровому парню, у которого уже как год не было секса, а в комнату смеха в каком-то сраном Диснейленде.       Нет, шутка.       Диснейленд — это круто.       — Ты готов, Тодороки-кун? — Изуку перевернулся на спину и облокотился на локти, вопросительно наклоняя голову.       — Что ты творишь?.. — прошептал Тодороки и сделал шаг вперёд. — Пытаешься соблазнить меня, а?       А потом он сам поперхнулся воздухом, моля всех богов о том, чтобы Изуку оказался глупым наивным мальчиком, который никогда в жизни не испытывал этого чёртового плотского удовольствия. Он же не поймёт, правда?..       Конечно он поймёт, кретин!       — О-о-о… — протянул Изуку и спрыгнул с кровати, подходя к Тодороки. Шото сглотнул. — Конечно, я пытаюсь соблазнить тебя, Тодороки-кун, ты разве не заметил?       Окей, он не сглотнул, он в прямом смысле этого слова начал задыхаться.       — Пытаюсь соблазнить тебя на покупку мороженого! — воскликнул Мидория и хлопнул в ладоши, радостно улыбаясь. Тодороки выдохнул, но одновременно с этим попытался успокоить своё разбушевавшееся сердечко, которое буквально кричало и пищало на ультразвуке. — Ну же, Тодороки-кун, нам уже давно пора!       Шото врезал себе со всего размаха мысленную пощёчину из-за того, как сильно он разомлел на секунду от сладкозвучащего «нас», а затем кивнул сам себе и выдохнул с облегчением. Как же хорошо, что ты такой профан в отношениях, Изуку, ведь Тодороки уже заинтересованно посматривал на окно, прикидывая, сможет ли он разбиться насмерть, если выпрыгнет с четвёртого этажа. Тодороки вздохнул и слегка зажмурился, потёр переносицу большими пальцами, чтобы потом с мягкой улыбкой на пересохших губах посмотреть на Изуку и кивнуть, указывая на дверь. Мидория ответил ему такой же улыбкой, а разум Шото буквально кричал, нет, орал благим матом, что улыбается он так только ему — Тодороки Шото, студенту первого курса медицинского университета, уже в первые недели обучения заработавшего репутацию ледяного красавчика-отличника с задней парты. Ледяного — потому что сидел постоянно у открытого окна, да и просто-напросто тепло не шибко любил, как и общение с людьми. Красавчиком же его за глаза прозвали однокурсницы (и даже некоторые одногруппники!), которые, чего греха таить, далеко не один раз пытались завоевать его гомосексуальное сердечко, а отличником он был по умолчанию — мало кто оставался аутсайдером, ведь они все будущие врачи; это значило, что на них будет лежать огромная ответственность за чужие жизни. Понимали эту простую истину многие, но не каждый хотел следовать убеждениям, предпочитая ночной зубрёжке и парам вечеринки наряду с просаживанием денег в каком-нибудь баре или же ночном клубе. Благо, в группе Тодороки таких практически не имелось. Сам Шото зубрил даже не из-за убеждений — на самом деле, он просто хотел оказывать Изуку всевозможную поддержку, будь то его плохое самочувствие или же элементарная проблема с учёбой. Такой себе стимул, конечно, но ведь Тодороки и не говорил, что он благородный малый.       А сейчас Шото был готов действительно задавить в объятиях свою лучшую подругу, которая совсем недавно прислала ему текстовое сообщение с многозначительным подмигивающим смайликом и просьбой закупиться алкоголем к вечеринке.       Вместе с Мидорией Изуку, краш на которого рос просто в геометрической прогрессии.       ***       Шото привычно принимает из рук Мидории осточертевший чай и выдавливает из себя благодарности, за что получает искреннюю улыбку.       О, чёрт возьми, это просто лучшее, что случается с ним изо дня в день.       Тодороки, если честно, вообще не понимает, зачем Изуку купил им чай, если идут они далеко не в чайную лавку, но слишком рад подобному проявлению заботы, чтобы хоть как-то возразить. Шото вообще рад любым секундам, проведённым в компании Мидории Изуку, который так любит улыбаться, несмотря ни на что, рад до безумия, до неконтролируемой радости и адской дрочки по ночам.       Тодороки отвратителен.       Он просто не хочет (ложь), — не может, — осквернять светлый лик своего Изуку, который действительно считает его лучшим другом, и Шото и правда отвратителен сам себе, когда достаёт телефон с целым альбомом, посвящённым цветочку-одногруппнику, даже фотографию толком не выбирает, потому что от одного только вида Мидории младший-Тодороки так и хочет оказаться поближе к этому чуду, дёргаясь в конвульсиях. Тодороки стыдно, но тело, блядское тело, испытывает совершенно другие эмоции и ощущения.       Сейчас они просто идут по улице, просто разговаривают, — как друзья, — а Тодороки до белых вспышек перед глазами хочет прижать Изуку к любой вертикальной поверхности и целовать-целовать-целовать — настолько милым и до невероятного умопомрачительным он выглядел, держа в руках средний стаканчик тёплого чая и натягивая на голову вязаную шапку с помпоном. Щёки его раскраснелись от свежего мороза. Так твердило подсознание Тодороки, хотя сердце упорно кричало в любые слуховые отверстия, что покраснел он от близости с самим Шото; Тодороки перекрывал и затыкал его прежде, чем позволял своему воображению разыграться и дать себе хотя бы минимальную надежду.       Щёчки Изуку выглядели такими мягкими, что Шото ощутил внезапное желание прикоснуться к ним и проверить, действительно ли они такие на ощупь.       — Хочешь потрогать? — Мидория резко остановился, поворачивая голову на бок и смотря на него из-под пушистых густых ресниц, не мигая.       Тодороки подавился воздухом и как-то поспешно кивнул, мысленно придумывая годное оправдание мгновенно покрасневшим скулам, ведь Шото так явственно ощутил этот приливающийся жар, что ему самому стало жарко, и он медленно, сглатывая внезапно ставшую вязкой слюну, поднял руку, потянулся к его лицу…       — Эту шапку мне мама ещё на прошлый Новый Год связала, — гордо протянул Изуку и указал пальцем на помпон, — он такой мягкий, ты не представляешь!       …и быстро изменил траекторию её движения, прежде чем коснулся самыми кончиками пальцев бархатной кожи щеки. И правда мягкий. Но кожа Изуку, Тодороки уверен, была мягче. А ещё Тодороки уверен, что хочет от души въебать себе за проявленное малодушие. — Ну как? — Мидория улыбается и допивает свой чай, не прекращая смотреть на Шото. — Круто же? — Круто, — глухо вторит Тодороки и мельком посмотрел на собственную ладонь, на которой пульсирующим жаром всё ещё чувствовалось некасание. А потом всё стало так ясно и так больно одновременно, что Шото не выдержал, — просто не мог уже выдержать, — и тихо-тихо сказал: — Эй, Изуку, я… ИЗУКУ!!!       Мимо на полной скорости проехал какой-то лихач-мотоциклист, и Тодороки едва успел фамильярно схватить Мидорию за рукав свободной куртки и притянуть к себе, практически утыкая того носом в свою тяжело вздымающуюся грудь.       И, окей, если бы не миновавшая опасность жизни своего краша, которой Шото только благодаря отменной реакции смог избежать, он бы подумал, что он опять ошибся: именно то, как испуганно-непонимающе прижимается к нему Мидория, как загнанно дышит и дрожит, поскальзываясь на тонкой корочке льда и пытаясь удержать равновесие, цепляясь за проглядывающий в расстёгнутой куртке свитер Тодороки и от этого только сильнее прижимаясь к его собственному словно одеревеневшему телу, — именно это является в прямом смысле лучшим, что происходило с ним вообще когда-либо, а не только сегодня, и Тодороки выдыхает, осторожно, боясь спугнуть, кладёт руки на предплечья Изуку и мягко поглаживает их, хоть и понимает, что сквозь куртку его прикосновения даже не ощущаются. Он просто хочет коснуться его, особенно сейчас, когда они впервые находятся в такой близости друг от друга. Мидория никогда не обнимал его, хоть обнимал всех: Урараку, когда та принесла ему потерянные конспекты; Ииду, немного неловко, но закидывал руку на плечи и смеялся; Киришиму и даже Бакуго. Он обнимал и дарил своё тепло всем, кто в этом хоть как-то нуждался, но Тодороки, который, вообще-то, тоже приносил ему конспекты, не обнимал ни разу. И это нормально, что Шото просто хочет почувствовать то, что чувствовали другие, когда их обнимал его любимый, мать его, человек. Это вполне нормально, это…       — Эй, Изуку… — снова повторил Тодороки, когда молчание затянулось, а Мидория, всё ещё пребывая в состоянии шока, даже и не думал отлипать от его надёжной (Шото очень на это надеялся, иначе зачем он всю юность провёл в спортзале?) груди. — Мы можем поговорить?       — Конечно, — пролепетали ему куда-то в шею, а Шото действительно прикладывал все силы, чтобы не сорваться прямо здесь. — Конечно, мы можем поговорить. Что бы ты хотел сказать, Шото?       И Тодороки только-только открыл рот, чтобы раскрыть, наконец, свои чувства, потому что так жалобно-ожидающе протянутое «Шото» действительно сорвало все ещё до этого существовавшие ограничители, как в его колени что-то врезалось, а затем снизу раздался тихий пронзительный скулёж.       — Ой, простите, пожалуйста! — к ним подбежала маленькая девочка с белоснежными волосами и поклонилась, держа руки у груди. — Простите, я не уследила за Пушистиком!.. Надеюсь, он вам не помешал…       Тодороки услышал тяжёлый вздох и почувствовал, как от него мягко отстранились; он в прямом смысле закричать был готов.       — Всё хорошо, милая, — Мидория присел перед девочкой на колени и потрепал её по волосам, улыбаясь и вызывая своими действиями ответную улыбку — сначала немного нервную, а затем невинную и искреннюю. — Где твои родители? Ты не потерялась? — девочка мотнула головой в сторону, и Изуку облегчённо выдохнул. — Вот и хорошо. Смотри, у Пушистика слишком сильно затянут ошейник. Может, он поэтому постоянно убегает? Давай-ка с тобой сделаем так, — Мидория посадил щенка между ног и немного ослабил удавку. Щенок удовлетворённо заскулил. — Вот видишь?       — Ва-а-а… — протянула девочка, а затем накинулась с Изуку с благодарными объятиями. Тодороки снова передёрнуло. — Спасибо, братик!       — Беги к родителям, — тепло улыбнулся Мидория, — и больше смотри за своим питомцем, договорились, солнышко?       Девочка угукнула и убежала, Изуку посмотрел какое-то время ей вслед, а Тодороки подумал, что настоящее солнышко здесь — это сам Изуку.       Мидория.       — А-а-а-а, Деку-ку-у-у-ун! — протянула Урарака, плюхаясь на кресло через подлокотник и припадая губами к горлышку бутылки. Где-то рядом одобрительно заулюлюкали будущие врачи, и Очако поощрительно рыгнула. Изуку невольно скривился, но он был так пьян, что рассмеялся. — Прости, прости, малыш-Деку, тебе чего-нибудь принести?       — Воды, — холодно отозвался Тодороки и сложил руки на спинку дивана прямо над головой Мидории, укоризненно смотря вокруг. Изуку только фыркнул.       Окей, вечеринка проходила неплохо, даже очень неплохо, и Мидория впервые в жизни нахуярился. Причем нахуярился не слабо так, в самую стельку; мало кто поверил бы, что Изуку, — солнышко всея первого курса, — может быть таким раскованным и откровенно наплевательским по отношению к другим. Он сидел на диване, пил пиво, от которого его, почему-то, развезло больше, чем от «отвёртки», закинул ногу на ногу и смеялся с любой несмешной шутки, потому что ему она казалось смешной, а еще потому что приглушённый свет не бил по глазам, но диско-шар, который Мина на пару с Тсую притащили чёрт знает откуда, стоял прямо рядом с Мидорией. Изуку было так смешно, потому что теперь на стене и полу съёмной специально для вечеринки квартиры были не только разноцветные огни, но и его силуэт.       Мидория рассмеялся.       — Будь проще, Тодороки-ку-у-у-ун, — Изуку залпом допил пиво из пластикового стаканчика и, вздохнув, притянул Шото за ворот открытой футболки к себе через спинку дивана, заставляя того заматериться и схватиться онемевшими пальцами за мягкую обивку. Как там бывает обычно в заклишированных по полной программе фильмах о почуявших свободу подростках? Изуку, пока мог ещё соображать, знал, что обычно после всего этого дерьма следует поцелуй. Боялся ли он? Нет. Хотел? Чертовски.       Тодороки замер буквально в паре сантиметров от него самого, сумев-таки удержать равновесие, а Мидория недовольно засопел, поджав губу. Ну же, Тодороки-кун, чего ты ждёшь? Почему Изуку должен делать всё сам? Они ведь оба пьяны, а Изуку так сильно хочет, что же мешает?..       Мидория тянется вперёд, цепляясь непослушными пальцами за свисающий на длинной чёрной верёвке искусственный медвежий коготь, потому что ему жарко, так жарко, от этой близости хочется то ли застонать, то ли в ужасе прикрыться, но он хочет, — определённо, так сильно, беспрецендентно, безоговорочно, он жаждет, — и Изуку хочет почувствовать больше, потому что это Тодороки, а сам Мидория пьян настолько, что едва-едва соображает. Изуку тянется, закрывая в предвкушении глаза, но Тодороки резко сбрасывает его руки с себя и выпрямляется, что-то кричит (Мидория не расслышал из-за громкой музыки), пытается достучаться до ничего не понимающего Изуку, а затем просто машет рукой и удаляется на кухню.       Мидория трезвеет буквально на пару секунд, когда ловит на себе полный сожаления и неподдельного разочарования взгляд, касается своих губ кончиками пальцев, которыми буквально минуту назад притягивал к себе не шибко и сопротивляющегося лучшего друга и нервно облизывает внезапно пересохшие губы, буквально собирая языком ощущение чужого горячего дыхания, и мысленно стонет.       Друга ли?..       О, да ни черта, Мидория Изуку, пока ты пьян настолько, что соображать не можешь, прекрати убегать и признай наконец, что Тодороки Шото, один из лучших студентов первого курса, ледяной красавчик с задней парты и его блядский, — невъебенно горячий, какой ледяной?.. — друг — чертовски сильно нравится ему.       Мидория Изуку пьян, но его буквально молотом по голове шарахнуло, когда в сердце горящими буквами загорелась такая простая, но одновременно с этим и сложная истина. Ему восемнадцать, а он, почему-то, так сильно-неприлично счастлив, что просто запрокидывает голову и смеётся.       — Урарака, — зовёт он Очако, которая лежала в кресле, перемешивая воздух ногами, и что-то тихим шёпотом рассказывала более-менее трезвой Мине, хихикающей и снимающей сиё действо на камеру, — Очако-чан!       — Да, Деку? — кричит она в ответ, и им плевать, что можно просто сесть поближе и поговорить, а зачем, когда кричать через небольшой диванчик намного смешнее и интереснее?       — Я, кажется, влюбился! — счастливо орёт Мидория, вновь припадая губами к отобранной у Урараки бутылке и слыша её смех. — Влюбился, Очако-чан! В Тодороки-куна влюбился!       — О, да неужели? — саркастическим ором отвечает ему Урарака и поворачивается к Мине. — Эй, ты слышала? Деку-кун влюбился в чувака-Тодороки!       — Это навсегда останется в моей памяти, — клятвенно прошептала Мина ей на ухо, многозначительным взглядом указывая на включенную камеру. Мидория снова счастливо улыбнулся.       Потому что он любит, мать вашу, и плевать, что его могут посчитать шизиком! Он прямо сейчас встанет…       …и снова упадёт, потому что голова закружилась, а ещё он действительно слишком рад, чтобы хоть как-то двигаться. Ноги его не слушались, голова гудела, во рту становилось всё более вязко с каждой секундой. Кто-то хватает его за шкирку и куда-то тащит, а у Мидории даже сил сопротивляться нет, да и не стал бы он, потому что периферическим зрением замечает топорщащиеся блондинистые волосы; а если Каччан что-то делает, то так нужно.       Бакуго швыряет его в какую-то комнату, приставляет голову к унитазу и встряхивает его как можно сильнее. Изуку становится ещё хуже, в горле запершило, и где-то на подкорках сознания он думает, что как же хорошо, что именно Каччан заметил его, а не тот же Тодороки-кун. Мидория совсем-совсем не хочет, чтобы Тодороки-кун видел его в подобном состоянии. Каччан придерживает его за воротник чёрной майки и молча подаёт салфетку, когда Изуку, проблевавшись, отрывается от белого друга.       — Хер ты ещё чего-нибудь кроме сока вылакаешь, — произносит Бакуго, вливая в Мидорию стакан воды и снова приставляя его голову к унитазу, давая как следует очистить свой организм от всякой дряни. — Ты сейчас домой поедешь, понял меня? А Круглолицая ещё получит, если так же нахуярилась. Совсем из ума выжили, блять?!       — Я влюбился, Каччан, — с глупой улыбкой на лице выводит Изуку и мечтательно смотрит, на то, как его рвота медленно пропадает в канализационной трубе. Каччан только фыркает на его слова, но Мидория совсем не обижается. Вот правда, совсем-совсем.       — Будущий врач, чтоб тебя, — продолжал бурчать Бакуго, стоя у стены, когда Изуку сам смог стоять на ногах, — да я лучше сдохну, чем к тебе на приём пойду.       Изуку на это тоже не обижается, потому что в зеркале, висящем прямо над маленькой раковиной, отражается взволнованный Тодороки-кун, который выглядел весьма запыхавшимся и перепуганным. Мидория резко повернулся к нему и, несмотря на то, что был пьян в стельку, не смог и слова из себя выдавить. Присутствие Тодороки-куна будто само по себе отрезвило. Они смотрели друг на друга какое-то время, Изуку — с неконтролируемым желанием любить и быть любимым, Тодороки — с искренним переживанием и мимолётно промелькнувшим облегчением. Мидории очень нравилось думать, что облегчение это вызвано тем, что с ним, — самим Изуку, — всё более или менее в порядке.       — О, Двумордый, — радостно воскликнул Бакуго, хватая того за локоть и притягивая к себе, ероша волосы, — ты же не пьян? Отлично, красавчик просто. Слушай, не подкинешь этого уродца до дома, а? Мне ещё Очако отвезти в общагу нужно, да и на мозг ей покапать бы не мешало. Ты её случайно не видел? Насколько сильно она нахуярилась?       Тодороки сделал движение ребром ладони у горла, и Каччан раздражённо выдохнул. Изуку только непонимающе икнул.       — Короче говоря, отвезёшь, да?       — Да как будто у меня выбор есть, идиот, — злится Тодороки, сбрасывая руку слегка пьяного Бакуго со своих плеч.       А Изуку счастливо заверещал, когда Тодороки-кун быстрым шагом подошёл к нему, схватил за запястье и, не смотря в сторону унитаза, повёл к выходу из душной квартиры.       Тодороки.       Когда Бакуго, — этот ёбаный идиот, о чём он вообще думал, соглашаясь на подобную поеботу? — попросил его отвезти пьяного в зюзю Изуку домой, он не уточнял, в чей именно. А ещё он не уточнял, что Мидория не захочет мирным картофельным мешком лежать на заднем сиденье, а будет упрямо настаивать на месте рядом с самим Тодороки.       Вообще, Изуку его сегодня нехило так подставил, ага да. Ему было вообще плевать, с кем целоваться? Настолько, что он даже к Шото полез?       В груди у Тодороки что-то скрутило, и он с размаха приложился головой о руль, стоя на светофоре на практически безлюдной улице. Мимо его машины проходили группы таких же решивших отметить первую сессию студентов, пьяных разве что чуть поменьше.       Тодороки снова раздражённо цокнул и мельком повернул голову в сторону: Изуку сидел совсем рядом, разгорячённый и такой манящий, что хотелось остановить машину и поцеловать его, но уже по обоюдному согласию. Шото в очередной раз врезал себе мысленного леща и проморгался. Сейчас главное — это доставить Изуку домой целого и невредимого, а дальше он как-нибудь справится со своим каменным стояком.       — Тодороки-ку-у-ун, — глухо тянет Мидория, и Тодороки кидает в его сторону ещё один взгляд. — Я настолько тебе противен?       Стоп.       Чего?..       — Что такое говоришь, придурок?! — Шото в ярости повернулся в его сторону всем корпусом и одной рукой схватил за плечо, заставляя посмотреть на себя. В груди пекло, в голове стоял туман, а Тодороки был расстроен и зол одновременно, чтобы хоть как-то контролировать себя и свои чувства. Пусть… Пусть узнает! Хотя бы сейчас, когда на утро ничего не вспомнит, пусть!.. — Что ты говоришь такое, а?!       — Но ты не хотел меня целовать, — прохрипел Изуку, чуть не плача, — а я хотел, Тодороки-кун, потому что ты мне не противен…       Тодороки замер, не в силах пошевелиться.       — Изуку… Я…       Позади него раздался пронзительный раздражённый гудок, и Шото вздрогнул, бурча извинения себе под нос и медленно убирая руку с горячего тела Мидории. Он тронулся, причём не только с места и не только к своей квартире, но и умом, безоговорочно, потому что он практически мечтал о том, как затащит Изуку в свою квартиру и набросится на него прямо у порога — настолько невинным и желающим одновременно он выглядел.       Какое-то время они ехали в тишине, и Шото даже подумал, что Мидория уснул; быть честным, он даже выдохнул с облегчением, потому что так можно было бы подумать и привести мысли в порядок. Но Изуку не был бы Изуку если не докопается до своего, совсем как несколько лет назад, ещё на первом году старшей школы, когда следуя за гениальным нейрохирургом современности Тошинори Яги с таким рвением и упорством, что каким-то непонятным образом заставил Тодороки точно с таким же рвением отказаться от амбиций своего отца-предпринимателя и стать тем, кем он всегда хотел — кардиологом, человеком, спасающим чужие жизни. Как иронично, что своё бедное и падкое на обычных зеленоволосых мальчишек по имени Мидория Изуку сердечко он спасти не смог. Да и не очень-то и хотел он своё сердечко это спасать. Мидория всегда был таким человеком, даже тогда — притягивая к себе внимание, не делая абсолютно ничего, краснея и очаровательно смущаясь, если ему делали комплименты, рассыпался в извинениях и благодарностях, а ещё улыбался ярко-ярко, ослепительно, что Тодороки какое-то время хотелось носить солнцезащитные очки. Изуку был… Настоящим. Он улыбался, грустил, плакал, смеялся, падал, вставал и никогда не скрывал своих эмоций. Мидорию можно было читать как открытую книгу, и вечно закрытый Тодороки Шото, который так и не сменил своего местоположения с любимой задней парты, просто обожал в нём эту черту. Стал обожать ещё больше, когда Изуку и сам переместился на задние ряды, постоянно поворачиваясь в его сторону и улыбаясь, махая рукой или же приглашая вместе пообедать. Мидория вытаскивал Тодороки из той скорлупы безразличия и малодушия, в которую Шото загнал себя сам, а затем, когда терпение его лопнуло, просто взял и разбил её, открывая Тодороки глаза не только на весь мир в целом, но и на себя в особенности. И Шото загорелся, в прямом смысле стал гореть отчаянно, гордо, непоколебимо, он горел ярким пламенем; а потом он понял, что искренняя благодарность, на которую он списывал свои нежные чувства к Изуку, уже давно перестали быть просто благодарностью и переросли в нечто настолько огромное, что ему было просто-напросто сложно удерживать это в себе.       Тодороки ни разу не пытался сказать Изуку о любви, потому что то ли не считал это нужным, то ли элементарно не мог разрушить его надежды. Свои надежды Шото привык рушить лет с семи.       — Ты так и не ответил, — Шото снова вздрогнул, припарковался на своё место у подъезда и, глубоко вздохнув, повернулся в его сторону. — Шото?       А Тодороки снова перекрывает, потому что, ну, сил держаться уже нет, да и не хочет он держаться, и пусть Изуку потом будет считать его последним мудаком, но Шото уже просто не может. Тодороки тянется в сторону Мидории, и, о, Господь Всемогущий, ему кажется, или он потянулся к нему навстречу? Лёгкий морозный ветер пробивается сквозь приоткрытое окно, но сейчас, даже когда печка выключена, он чувствует такой сильный жар, пробирающий до костей, что Тодороки невольно мысленно стонет, когда осторожно-медленно поднимает дрожащую ладонь и кладёт её на чужую шею, вздрагивает от такого кайфового контраста, и Изуку вздрагивает тоже, тянется ещё ближе, невесомо касается ладонью груди Тодороки, и от этих невинных прикосновений Шото ведёт. Он, судя по всему, тот ещё мазохист, раз так растягивает и смакует долгожданный момент, раз приближается к тяжело дышащему (всё ещё пьяному, Тодороки, придурок, очнись уже!) Мидории, кладёт большой палец на слегка припухлые приоткрытые губы и чувствует горячее дыхание на чувствительной коже подушечек. Веснушки на щеках, обычно такие бледно-незаметные зимой, сейчас сияли не хуже неонового фонаря на фоне звёздного неба, и Тодороки просто насмотреться не может — так сильно его завораживал вид разомлённого и расслабившегося Изуку, который прямо сейчас прикрыл в ожидании глаза, совсем как тогда, на вечеринке, но Шото чувствовал, что сейчас всё абсолютно по-другому. Мидория ждал, нетерпеливо ёрзая на месте, и Тодороки плюнул на всё, даже на то, что Изуку, вообще-то, действительно пьян, плюнул, потому что завтра собирается рассказать все-все тайны своей измученной души. Он сделает это завтра, а сегодня он до чёртиков хочет ощутить на собственном опыте, как плохо целуется Мидория Изуку, ведь Изуку (Тодороки действительно надеется) ещё ни разу не целовался. И от этого ощущения первенства ему так охренительно-хорошо, что он, наконец, сокращает оставшиеся сантиметры и почти-почти касается жаждущих ощутить его поцелуи губ, как в стекло машины кто-то настойчиво стучит. Изуку недовольно открывает глаза, недовольно смотрит на того, кто посмел помешать им, а Тодороки действительно подумал, что готов сжечь этого человека.       — Эй, парни, пока можете остановиться, лучше идите в дом, — бурчат за стеклом, — а то я с ребёнком, меня жена убьёт, если узнает, что малышка так рано познала тайну своего появления на свет. Я всё понимаю, простите за то, что помешал, у самого уже… Ну… Этого короче, давно не было…       Тодороки рывком открывает дверь и сдержанно-яростно смотрит на помешавшего ему парня лет двадцати трёх, за ногами которого пряталась девчушка, еле научившаяся твёрдо стоять на ногах. На дворе перевалило за одиннадцать. Парень благодарно выдыхает и быстро уводит малышку домой, в то время как Тодороки, уже даже не будучи в ответе за свои действия, обходит машину и открывает дверь с другой стороны, хватает Изуку за рукав и тащит за собой в подъезд. Мидория даже не сопротивляется.       ***       Тодороки не помнит и не понимает, как так быстро забрался на свой блядский четвёртый этаж, как сдержался и просто-напросто не выбил дверь, как вообще сумел сохранить хотя бы крохи рассудка и дойти (добежать) до квартиры. К его руке сбоку прижимался Изуку, тёрся об него всем телом и шептал пьяным шёпотом, как сильно он хочет его, Тодороки Шото. Член Тодороки уже не просто доставлял дискомфорт — он откровенно вопил и требовал свободы, а сам Шото впервые был готов ему эту свободу дать, когда дверь-таки открылась и они на пару с Изуку практически влетели в маленькую прихожую большим непонятным клубком из рук и ног, потому что Тодороки трогал везде, где мог дотянуться, хаотичными движениями рук то касаясь, то сразу прерывая прикосновение, хватался за одежду Изуку, словно утопающий за спасательный круг, и Мидория и правда спасал его, потому что Тодороки тонул, — действительно тонул, захлёбывался-задыхался, — в таком родном Изуку, запах которого не мог перекрыть даже этот чёртов алкоголь. Шото сглатывает вязкую слюну, когда, стянув друг с друга лёгкие куртки, он прижимает Мидорию к стене и замирает так на какое-то время. Изуку перед ним горячий, такой, блять, горячий, глаза его блестят лихорадочным блеском, и Тодороки даже не знает, от возбуждения это или от того дерьма, которое в Мидорию вливали весь вечер.       Изуку что-то шепчет, а Шото словно уши заложило, потому что всё, что он сейчас видит, слышит и чувствует — это такое адско-непереносимое желание поцеловать, но он сдерживает себя, на последнем блядском ограничителе сдерживает, потому что Мидория всё ещё (!) может быть против, а Тодороки не простит себя, если после всего этого Изуку возненавидит его…       Шото внезапно чувствует влажное давление на своих губах, а когда до него доходит, что это, то неприкрыто стонет прямо в поцелуй и сильнее вжимает Мидорию в стену, врываясь в его рот языком и оглаживая кромку зубов, переходя на чувствительную десну. Изуку дрожит, хватает Тодороки за крепкие плечи и сжимает их, зарывается пальцами во взъерошенные волосы и оттягивает их на затылке, заставляя Шото в очередной раз увидеть вспышки перед глазами.       Целовать Мидорию Изуку просто ахуительно!       Тодороки, так и не отрываясь от чужих губ, уже блестящих от смешанной слюны, проводит трясущимися ладонями по его бёдрам и наклоняется вниз, — Изуку ведь ниже его самого, так охренительно ниже, что Шото уже только от этого кончить готов, — кладёт ладони на ягодицы и сильно сжимает их, чувствуя гортанный стон. Тодороки трётся собственным членом о живот Мидории и закрывает глаза, сосредотачиваясь только на ощущениях и чувствах. Его буквально подбрасывает, когда Изуку со всего размаха снова опускает ладони на его плечи и подпрыгивает, обхватывая талию ногами и теперь находясь выше, на настолько идеальной высоте, что Тодороки имеет полное право и возможность оторваться от припухлых после поцелуев губ и переместиться на шею, вгрызаясь в неё, словно зверь, оставляя после себя багровые засосы и упиваясь несдержанными стонами Изуку. Тодороки снова и снова проходился губами по бьющейся жилке на его шее, но всё равно возвращался к манящим приоткрытым губам, которые будто просили о том, чтобы их целовали, не отрываясь.       Когда Изуку протиснулся ладонями между их зажатыми телами и коснулся пряжки ремня на джинсах Тодороки, тот на мгновение замер, чтобы потом сорваться с места и, всё так же удерживая вес тела Мидории на себе, целуя подставленную шею и сжимая его задницу, что словно была создана для его ладоней, ворвался в свою комнату, сбрасывая Изуку на кровать и сдёргивая с себя футболку. Мидория приподнялся на локтях, хищно облизываясь, и осмотрел Тодороки с ног до головы. И, чёрт бы его побрал, это было самое смущающее из того, что он творил за сегодняшний вечер.       Шото прерывисто дышал и уже более осознанно подходил к собственной кровати, пытаясь собрать свои мысли в маленькую кучку. Изуку сейчас лежит перед ним, распластанный и готовый быть желанным, но настоящее ли это желание или просто помутнение долгой выпивкой рассудка? Хочет ли на самом деле Мидория быть сейчас с ним?       Тодороки внутренне заметался, пытаясь быть порядочным человеком, но Изуку так смотрит, так пристально смотрит, ожидает, отдаётся, и Шото просто не может не принять его. Он медленно опустил колено на матрас, двинулся в сторону Мидории и поставил руки по обе стороны от его головы, наклоняясь и целуя настолько нежно, что сам впал в ступор. Почему их первый поцелуй был не таким? Шото потянул колено к себе, удобно устраивая его между раздвинутых ног Изуку, и слегка надавил на его пах. Мидория вскинулся, поднял на него шальные глаза, и Тодороки сглотнул — зрачок почти полностью закрывал изумрудную радужку; Шото и подумать не мог, что кто-то может быть возбуждён настолько сильно.       Кровать мерно скрипнула, когда Тодороки, на пробу, сделал движение бёдрами вперёд и наверх, касаясь своим членом члена Изуку через толстую ткань джинс, и это было охренительно-круто, ровно так же как целовать податливые губы, зажимая их обладателя прямо у стены прихожей. Мидория под ним нетерпеливо заскулил.       — Хочу тебя… — прошептал Шото ему на ухо, опаляя его горячим дыханием, и Изуку вздрогнул, задрожал, опустил потные ладони на подставленную спину и слегка надавил короткими ногтями, проводя ими вдоль позвоночника. Тодороки прогнулся не только от щекотящего ощущения, но и от ледяных рук на разгорячённой коже. Шото прошёлся пальцами по подтянутым бокам, задирая чёрную майку практически до груди, опустился низко-низко, коснулся губами кубиков пресса и скользнул ими ниже, к полосе курчавых волос, что проглядывали за резинкой трусов. Тодороки, не торопясь, накрыл всей ладонью пах Изуку, явственно почувствовал его возбуждение, которое как оказалось, было ничуть не меньше, чем его самого, а затем одной рукой расстегнул кожаный ремень и ширинку. Шото слушал сбивчивое дыхание, чувствовал пальчики у себя в волосах, видел перед собой кромку чужих трусов и не испытывал ни малейшего отвращения, прижимаясь к паху Изуку всем лицом и тёршись щекой о вставший член через тонкую эластичную ткань. Мидория наверху податливо выгнулся, подгибая пальцы ног, сжимая в руках волосы Тодороки и так откровенно-пошло застонав, что Шото сдёрнул с него боксёры и прижался к тут же вставшему колом члену губами, провёл языком по головке, собирая каплю предэякулята, размазал её по всему стволу и резко насадился, стараясь брать до основания. Глаза заслезились, потому что Тодороки никогда раньше не пробовал так откровенно отсасывать, но даже в этом был какой-то особый кайф, особенно пробовать что-то новое и слушать учащающиеся громкие стоны; Шото действительно кайфовал, и главный источник его безудержного счастья сейчас лежал под ним, распластанный и совершенно беззащитный, запыхавшийся, такой развратный в этой майке, задёрнутой до груди, и в джинсах, из ширинки которых стоял подрагивающий член. Изуку притянул его к себе, Тодороки не удержал равновесие и рухнул прямо на него, едва успев поставить предплечье над самой головой Мидории, и Изуку в слепую начал шарить в темноте губами, пытаясь дотянуться до его губ, сжимал чужие бока, оставляя после себя синяки, проводил ладонями по шее и спускался ими же вниз, нащупывая давно изнывающий член Шото и давая ему свободу. Джинсы, — и Тодороки, и Изуку, — полетели куда-то в сторону, и Тодороки снова застонал от больших ощущений чужой кожи, собственная же буквально загоралась при таком близком контакте. Они были прижаты друг к другу так сильно, и Шото было так пиздато-охуительно, что он действительно держался из последних сил, чтобы не кончить прямо сейчас.       Тодороки не помнил, каким образом и когда именно стянул с Изуку майку, но хорошо отложил в памяти его стоны, стоило ему только в очередной раз прижаться губами к чувствительной коже груди, шеи, пупка, ключиц, оставляя всё новые и новые засосы. Шото не мог и не хотел останавливаться, когда снова прошёлся по уретре и собрал каплю естественной смазки, слегка размазывая её по указательному пальцу и приставляя этот самый палец ко входу Изуку. Мидория в нетерпении ёрзал, и Тодороки протолкнул палец в жаркое нутро, заставляя Изуку выгнуться и зашипеть.       — Мне остановиться? — тихо спросил Тодороки, внутренне молясь, чтобы Изуку ответил отрицательно, потому что ощущение того, как сжимают его палец стеночки чужого ануса, было невероятно… Просто невероятным.       — Убью, если сделаешь это, — пьяно прохрипел Мидория и сам насадился на палец, в очередной раз громко шипя. Тодороки подумал, что мазохист здесь не только он, и когда Изуку дал ему своё разрешение продолжить, он просто не мог обмануть его надежд. Шото думал, какой же он всё-таки жалкий, а потом думал, что пошло оно всё к ебеням, потому что прямо сейчас под ним самое настоящее чудо стонет и выгибается, и Тодороки так сильно хочет загнать в него свой член со всей возможной амплитудой, что руки дрожат, а третий палец, что только что присоединился к среднему и развёл мягкие стеночки в сторону «ножницами», казался таким неправильным.       Вообще всё, что было у Изуку между ног кроме его, Тодороки, члена, казалось неправильным.       Шото осторожно вынул пальцы и перевернул Мидорию на живот, ставя того на колени и заставляя прогнуть спину. Изуку довольно урчит, потягивается, прогибается так сильно, что Тодороки замирает на пару секунд, не в силах оторваться от сжимающегося ануса. Шото взял свой собственный член в руку, слегка надрачивая, и приставил его ко входу, надавливая и останавливаясь, проталкиваясь вперёд на миллиметры, внимательно следя за чужой реакцией и стараясь причинить как можно меньше боли. Когда член вошёл до основания, Тодороки облегчённо выдохнул: вау, чувак, тебе удалось вставить свой член и ни разу не кончить!       Если же быть более серьёзным, Шото и правда следовало вручить за это медаль, потому что нутро Изуку сжималась вокруг его члена, стеночки ануса мягко обволакивали; Тодороки заметил, как одинокая капля пота скользит по спине Мидории и завис до тех пор, пока та не соскользила по пояснице.       А потом Изуку сам осторожно дёрнул бёдрами, и Тодороки перевернул его, впился жарким поцелуем в опухшие обкусанные губы, нашёл сжимающую в беспорядке простынь ладонь и переплёл их пальцы, другой рукой сжимая и отводя в сторону ягодицу. Шото слышит громкий хриплый стон, срывающийся на визг, а затем Изуку скрещивает спортивные икры у него на пояснице, выгибая собственную спину и закричав. Тодороки в испуге остановился, но Мидория тут же насадился обратно, снова задевая простату и на этот раз простонав более сдержанно. Шото в ахуе.       Шото в ахуе, но ему это нравится, он просто в восторге, вот так просто вколачиваясь в любимого человека и чувствуя, как ему изо всех сил подмахивают. Тодороки любит так сильно, что пиздец просто.       На часах ровно три тридцать, когда Шото кончает под безудержный слитый стон и, заслышав тихое сопение рядом с собой, берёт Изуку на руки и несёт того в душ.       Они обязательно поговорят.       Мидория.       — Очако-ча-а-а-ан, — провыл Изуку, забегая в круглосуточный кафетерий у университета и устремляясь к их уединённому столику, за которым, уронив голову на руки, мирно посапывала Урарака с каким-то непонятным гнездом на голове. Мидория плюхнулся на мягкий диванчик и уронил голову прямо на светлое дерево.       — Если не объяснишь, почему ты вытащил меня в пять чёртовых утра из тёплой кровати, я откручу твою блядскую голову, — мрачно бурчит Урарака и поднимает глаза с огромными синяками на взбудораженного Изуку. — Серьёзно, твоя проблема не могла подождать хотя бы девяти?       Мидория обречённо покачал головой.       На часах и правда было пять утра, сонные официантки лениво протирали тряпками барную стойку и столики, зевая и потягиваясь; их смена скоро заканчивалась, и они наверняка отсчитывали последние минуты. Изуку услужливо отказался от предложенного чая и передёрнулся: вообще-то, он каждый день брал чай на вынос именно здесь!..       Мидория потёр мозолистыми пальцами переносицу и посмотрел на Урараку такими жалобными глазами, что она оторвалась от собственных рук и, наконец, обратила на него всё своё внимание.       — Рассказывай уже, ошибка акушера, — произнесла она самым заёбанным в мире голосом, но Изуку даже не ощутил укола совести.       Потому что он вообще не помнил, как добрался вчера до дома, а тем более не понимал, почему проснулся голый в кровати своего лучшего друга, который, на минуточку, тоже был голый, и который обнимал его поперёк груди, и Изуку было почему-то приятно лежать в его объятиях, а ещё…       — ЧЕГО?! — Очако поперхнулась водой, которую пила в момент исповеди Мидории, и Изуку заботливо постучал по её спине. Урарака откашлялась, а затем снова вскинулась: — ТЫ ПЕРЕСПАЛ С ЧУВАКОМ-ТОДОРОКИ?       На них более-менее заинтересованным взглядом покосился бармен, но даже он через мгновение забил и продолжал изучать новое утреннее меню.       — Не ори так, — простонал Изуку и поморщился — головная боль тяжёлым набатом пульсировала и заставляла скривиться от отвращения. — Да, Очако-чан, я переспал с ним. И судя по всему, я был не против, потому что был пьян, и Тодороки-кун тоже наверняка был пьян, о, Господь Всемогущий, мы оба были пьяны! И мы переспали! И я совершенно не знаю, что делать, он же мой лучший друг, я его лучший друг, мы лучшие друзья, мы оба парни, в конце концов, это же так не правильно! Я…       — Ну, тебе хоть понравилось? — Очако снова сделала глоток освежающей воды и скептически приподняла бровь, когда Мидория закрыл лицо руками и стыдливо взвизгнул. — Слушай, Деку, в чём проблема? Он же нравится тебе, разве нет?       Изуку застопорился.       Нравится ли ему Тодороки-кун? Тот самый Тодороки-кун, который всегда приносит ему конспекты, если он забывает их в аудитории, и которого Изуку всегда хочет обнять после подобного, но слишком стесняется? Тот самый Тодороки-кун, которому Изуку покупает свой любимый чай по утрам и проходит добрую милю, прежде чем встретить его у подъезда и снова пройти эту самую милю, но теперь уже вместе? Тот самый Тодороки-кун, за которым сам Изуку наблюдает во время особо запарных дней, наблюдает и оторваться не может, потому что тот выглядит слишком прекрасно, зажимая кончик ручки между зубами?       Нравится ли ему Тодороки-кун, который никогда не оставляет его одного? Или Тодороки-кун, что готовит самый отвратительный на свете кофе, но Мидория давится им, потому что Тодороки-кун сам пьёт такой?       — Нет… Да… Я не знаю! — отчаянно промычал Изуку и опустил голову на скрещённые ладони. Где-то у барной стойки мирно переговаривались уставшие официантки, бармен наливал им кофе и подбадривал, как мог, а сам Мидория чертовски хотел, чтобы его тоже подбодрили. Изуку лежал на своих руках и понимал, что это вообще не то, чего он хочет в данный момент.       Потому что плечо Тодороки-куна намного удобнее и теплее.       — Какой же ты ещё глупый ребёнок, — выдыхает Урарака и запускает ладошку в кудрявые нерасчёсанные волосы, перебирая их и поглаживая кожу головы. Изуку умиротворённо прикрыл глаза, слушая её тихий голос и чувствуя нежные прикосновения. — Деку, тебе в любом случае придётся поговорить с ним, ты же это понимаешь, да? Он твой лучший друг.       — Да, — обречённо пробурчал Мидория и потянулся, вставая из-за стола. — Но, может, сделать это немного позже?..       — Изуку. Сейчас.       Мидория тяжело вздохнул, соглашаясь. И, окей, он немного запаниковал, когда не ощутил привычной тяжести в правом кармане джинс. О, да ладно…       Изуку пошарил по остальным карманам, но всё, что он нашёл, это жвачка, обёртка из-под шоколадной конфеты, которую Тодороки-кун всучил ему, заметив, что Мидория не взял с собой обед, да обрывок какой-то старой шпаргалки.       — Что, принцесса потеряла свою туфельку? — иронично протянула Урарака, отставляя в сторону стакан и растягивая губы в саркастической ухмылке, когда Изуку поднял на неё испуганный взгляд и медленно кивнул. — О, Господь Всемогущий, Деку, ты просто находка! И что будешь делать, Золушка моя ненаглядная?       — Телефон! — вскрикнул Изуку и схватил куртку, которую до этого положил рядом с собой. — Я забыл у него свой чёртов телефон!       ***       Мидория бежал по улице, поскальзываясь на тонкой корочке льда, и едва не падая, бежал, потому что чертовски сильно боялся передумать. Иногда, ну, останавливался, разворачивался в сторону общежития и думал о том, как достанет деньги из заначки, но пересиливал себя и снова шёл в сторону квартиры Тодороки.       Мидория останавливается на парковке около круглосуточного магазинчика и пытается отдышаться. Он хочет немного подумать.       Тодороки ведь его лучший друг, верно? А ещё он просто замечательный человек, и отличный товарищ, и отменный будущий кардиолог… Такого честного человека Изуку не встречал очень давно, и, чёрт возьми, как же стыдно за эту мимолётную нотку счастья, когда он сегодня с утра проснулся в его постели. А вдруг Тодороки-кун не хотел этой близости? Что, если им двигал только алкоголь и ничего более? Изуку ведь и не сопротивлялся вчера, судя по всему, а может, он сам набросился на Тодороки-куна?.. Да что же это такое творится?..       — МИДОРИЯ-САН! — кричат откуда-то со стороны, и Изуку вздрагивает, оборачиваясь и делая шаг в сторону. Через мгновение мимо него снова пронёсся мотоциклист, оставляя после себя клубы чёрного дыма; Мидория закашлялся. Он снова ощутил тепло защищающего его тела, дрожащие руки на собственных предплечьях и участившееся дыхание обоих, свой сбившийся и ускоряющийся ритм сердца, чужой ритм сердца, то, с каким искренним переживанием и заботой всегда смотрели на него разноцветные глаза, и какими прекрасно-идеальными считал их сам Изуку. Ему на мгновение снова стало тепло, совсем как от отвратительного кофе, сваренного Тодороки-куном впервые во время совместной учёбы в третьем классе старшей школы.       — Мидория-сан, Вы в поряд… Почему Вы плачете? Он настолько сильно напугал Вас? — Яойорозу подбежала к Изуку, перепугано заглядывая ему в глаза и слегка потрясывая за плечи. Мидория коснулся собственных щёк и удивлённо посмотрел на горячую каплю, скатывающуюся по подушечкам пальцев.       Он и правда плакал, да только не из-за испуга, а из-за чего-то другого, но нисколько не страшного.       — Всё хорошо, Яойорозу, спасибо за беспокойство, — Изуку улыбнулся заместителю старосты группы. — Хорошей пробежки.       — Надеюсь, с Вами и правда всё в порядке, — протянула Момо, снова надела наушники и побежала в противоположную сторону.       С Изуку Мидорией не всё в порядке.       Изуку Мидория влюбился в лучшего друга и собирается сказать ему об этом прямо сейчас.       Тодороки.       Конечно, блять, Тодороки знал, что всё закончится именно так. А как же иначе? Он что, действительно рассчитывал на то, что Изуку проснётся с ним в одной постели и будет чертовски рад подобной перспективе? О чём он вообще думал, набрасываясь на него вчера вечером?!       Тодороки яростно чистил зубы, накинув на бёдра полотенце после утреннего душа и посматривая на часы. О, чёрт возьми, серьёзно? Шесть утра? Во сколько Изуку вообще проснулся, раз к моменту, когда Шото продрал-таки свои глаза, рядом им даже не пахло? Как он вообще сумел ускользнуть?..       Шото сплюнул и включил воду, опираясь на керамическую раковину руками. Кипяток ошпаривал, но Тодороки было всё равно, потому что прямо сейчас, в этот самый блядский момент, он думал только о том, что Мидория Изуку, — восемнадцатилетнее солнышко всего первого курса медицинского университета, его лучший друг и, следуя самым настоящим долбанным клише, краш всей его жизни, — никогда больше его лучшим другом и не будет, и на взаимность надеяться тоже не было особого смысла. Тодороки поднял голову, посмотрел в зеркало и коснулся пальцами укусов-засосов, которыми была украшена не только шея, но и всё тело, в частности область возле пупка. Шото неверяще обвёл каждый, прежде чем цокнуть и рывком выключить воду.       Тодороки вышел из ванной, старательно избегая смотреть на развороченную стойку для обуви в прихожей, и прошёл в собственную комнату.       Идиот! Шото самый настоящий придурок!       Он так чертовски сильно не хотел находиться здесь, но одновременно с этим просто обожал это место за произошедшее вчера. Обожал и ненавидел одновременно, за лучшую ночь в своей жизни и полностью уничтоженное будущее.       Тодороки услышал знакомую мелодию и удивлённо начал шарить по кровати в поисках мобильника Мидории, который тот, судя по всему, так и не нашёл, когда так позорно и нагло сбежал от него хрен знает сколько времени назад.       Вибрирующий будильник был выключен, а телефон отправился на рабочий стол, потому что, хочешь не хочешь, но его придётся отдать. Может, сделать вид, что ничего не было? Если это восстановит между ними доверительные дружеские отношения, то Тодороки действительно готов забыть всё, что произошло этой ночью.       Шото слышит настойчивый стук в дверь и хочет уже наорать на Бакуго за столь ранний визит домой. Однако, открыв дверь, видит только смущённого, но решительно настроенного Мидорию, и у Тодороки внутри всё сжимается. Он почему-то уверен, что тот пришёл набить ему морду, оборвать все связи и, конечно же, забрать свой телефон. Если нужно, Шото будет умолять на коленях о прощении, но сейчас он паникует, а потому ляпает то, что первое пришло в голову:       — О, Мидория, ты за телефоном? Или хочешь повторить?       То, как широко распахиваются и без того огромные глаза Изуку, даёт Тодороки понять, что он самый настоящий еблан. Конечно, он знал это и до сего момента, но сейчас Шото в особенности почувствовал себя моральным уродом без капли чести.       — Очаровательно флиртуешь, — бормочет Мидория и делает шаг в квартиру, краснея. Тодороки застывает на месте, но как только почувствовал мягкость кудряшек на своей оголённой коже, быстро прошёл в глубь квартиры, слыша какое-то непонятное цоканье. Ему показалось, или Изуку только что был недоволен непродлённым контактом?       — Скажи, ты со всеми был готов по пьяни, а? — уже от безысходности говорит Тодороки, или от злости, или ещё от чего-то непонятного, но замечает грустный взгляд Мидории и уже сам себе врезать хочет. Не может, потому что поток слов из его поганого рта невозможно остановить. — Прости, у меня нет алкоголя, но, может, обойдёшься апельсиновым соком?       Изуку окинул его убийственным взглядом.       — Я вообще не пил до этого момента, — мрачно проговаривает он, уверенно шагая в сторону кухни. Шото, словно заворожённый, следует за ним. На шее Изуку проглядывали побагровевшие засосы, и Тодороки в очередной раз ощутил укол совести наряду с возникшим так некстати возбуждением.       А потом он тяжело сглатывает, когда Мидория демонстративно открывает холодильник, берёт стакан сока и залпом выпивает его, не отводя взгляда от Тодороки.       Шото заторможенно наблюдает, как дёргается его кадык во время глотка, и невероятно сильно хочет прикоснуться к нему губами. Он срывается с места, потому что Мидория в приглашающем жесте снимает куртку и отбрасывает её куда-то на пол, расставляя руки в стороны; Тодороки влетает в его объятия и облегчённо смеётся, чувствуя на собственной коже улыбку Изуку.       ***       — О, пожалуйста, выключите это! — стонет Мидория, когда Мина в очередной раз показывает все видео, которые засняла на вечеринке. В особенности те, которые каким-либо боком касались самого Изуку.       Тодороки только смеялся, наблюдая за реакцией своего парня, и мягко поглаживал его по коленям, которые Изуку удобно устроил на его ногах.       Тодороки хочет в будущем стать кардиологом, но собственное сердце он так и не смог спасти, ведь лекарство от любви пока что не существует. И Шото надеется, что никогда и не появится.       — Что, правда влюблён? — шепчет Тодороки на ухо покрасневшему Изуку и переплетает с ним пальцы, целуя ободранные после вчерашнего (Тодороки внутренне ухмыльнулся) костяшки.       Мидория прекращает смущённо лепетать и поворачивает голову в сторону Шото, касается губами самого уголка губ, дразня, а затем выдыхает близко-близко и настолько тихо, чтобы услышал только сам Тодороки, потому что слова предназначались именно ему:       — Люблю.       А Тодороки вторит:       — Больше жизни.