Авангард

Пусть всё взрывается, господи, пусть всё уничтожит сумасшедший огонь. Пусть кругом будут крики и страх. Ты плачешь или смеёшься?.. Дейдара, Дейдара… Очнись. Чтобы художника поняли и признали, он должен умереть. Чтобы весь мир был охвачен одной идеей, все люди должны смотреть на взрыв. Который поглотит их в следующее мгновение. Все должны одновременно смотреть в глаза смерти. Дейдара, Дейдара… — Гореть, гореть, — шепчет он без остановки, как сломанный магнитофон, и вязкая слюна не даёт сглотнуть. Он открывает затуманенные глаза и видит перед собой пламя. Можно ли в нём сгореть? Протягивает руку и сталкивается с чем-то твёрдым. Ах, это всего лишь Сасори, а не пламя, и ладонь стукнулась о его грудь. Значит, они оба на полу. Там, где Дейдара упал. Ему кажется возбуждающей мысль, что Сасори может воспользоваться его невменяемостью, и пока один будет считать несуществующие вспышки взрывов перед глазами, другой снимет с него одежду и педантично сложит её рядом, чтобы затем размеренными толчками вдалбиваться в податливое тело. Дейдара тихо стонет и ледяной рукой приподнимает майку, обнажая крепкий живот со светлой полоской волос у пупка, тянущейся вниз, под ткань джинсов. Ему кажется возбуждающей мысль, что он сможет завести Сасори, заманить его в свои объятия, как паук в паутину, и прижать к полу, сорвать вещи и бросить их рядом, чтобы взять его грубо и резко. Дейдара раздвигает ноги и выгибает спину. Господи, да плевать, кто кого будет трахать, ему просто нужно чувствовать Сасори. Ему просто нужно сгореть в этом пламени. — Что ты принял? Голос твёрд и строг, голос — словно взрыв в мёртвой тишине космоса. Дейдара открывает глаза и видит перед собой огонь. Сасори до забавного полон противоречий: его волосы — пламя, его взгляд — лёд; его руки холодны, а страсть обжигает. — Искусство… — хрипит Дейдара и сипло смеётся, восхищаясь противоречивым зрелищем. В животе что-то колет, и он невольно сгибается. Переворачивается чуть набок. — Это искусство!.. — Что ты принял? Ах, Сасори, художникам должно быть оригинальными. Повторение означает то, что ты выдохся как творец. — Что ты принял? От Сасори пахнет перегаром. Он так и не научился жить правильно. Научился лишь делать вид, симулировать. Справиться со своими демонами ему помогают алкоголь и сигареты, но он никогда в этом не признается, о нет. Он выпил потому, что захотелось, а не потому, что призрачные голоса в голове оглушали его, моля распылить по всему миру удушающий газ. Он накурился потому, что ему предложили, конечно же, и желание вновь на долю секунды почувствовать себя живым тут совершенно ни при чём. — Что ты принял? — Дохуя всего, — честно говорит Дейдара. Его мелко потрясывает, а слюна становится горькой. Художнику должно искать новые формы. Поэтому Дейдара дерётся с каждым, кто с ним спорит, делает дома взрывчатку и бросает её по ночам в витрины магазинов. Поэтому ворует и тренируется в спортзале до тех пор, пока мышцы не начнут рваться. Поэтому не пьёт воду по два дня, доводит себя до изнеможения и пытается отстегнуть страховку, когда прыгает с высоты. Дейдара делает всё, чтобы почувствовать себя живым. Пускай со стороны это походит на бесконечные попытки суицида. Наверное, когда-нибудь он начнёт пить кровь и закапывать трупы в песочнице на детской площадке. Когда-нибудь он взорвёт всё к чёртовой матери. И назовёт это величайшим перформансом за всю историю человечества. Потому что искусство выше жизни, и нечего жалеть миллиарды людей. Потому что искусство — единственное, что пробуждает в нём хоть что-то. Нужно много, очень много взрывчатки. Всё должно исчезнуть в один миг. Однажды так зародился их мир, так он должен и умереть. Дейдара морщится, представляя осечку, из-за которой кто-то останется жив и будет истошно кричать от боли. Представляя вытекающие гадкой слизью глаза, плавящуюся кожу и обугленное мясо. Нет, нет, так совсем не пойдёт. Сасори — шедевр академической живописи — тянется за телефоном, чтобы вызвать скорую. Дейдара слышит в голове музыку. Она состоит из шумного дыхания Сасори, трёх гитар, одна из которых — бас, гудков в телефоне и голоса, полного надрыва. Дейдара, слабо покачивая головой в такт мелодии, кладёт руку на чужую грудь, туда, где сердце. Бешено бьётся. В музыку вкрапляются звуки барабанов. Сасори дёргается и грубо убирает его ладонь, говорит женскому вокалу в трубке, что передоз на Бейкер-стрит. Срочно вызывайте Шерлока, а лучше Ватсона, он всё-таки врач. Сасори терпеть не может своё сердце. Оно выдаёт его с потрохами каждый раз, когда Дейдара касается его через ткань одежды и кожу и впитывает в себя этот бешеный ритм. Ему хочется играть с Сасори: ну, кто из нас сильнее любит? Ну, у кого барабаны в груди громче стучат? Интересно, что будут делать их сердца, когда они увидят всепоглощающий взрыв? — В чём смысл жизни, Сасори? — Дейдару тошнит, и в какой-то момент он понимает, что, наверное, немного переборщил. Совсем чуть-чуть. Нужно закидываться так, чтобы словить кайф и смотреть на несуществующие вспышки перед глазами, а не так, чтобы трястись на полу и мечтать не проблеваться. — В том, чтобы не сдохнуть, как собака, — отстраняя от лица мобильник, пьяно цедит Сасори и затем вновь что-то объясняет женскому вокалу. О, как ты прав! Ты всегда так божественно прав. Потому что искусство не может врать. Оно всегда честно со зрителем, пускай иногда и не понятно. Искусство — это душа художника, что выбросилась на берег внешнего мира, подобно китам, убегающим из морей на сушу. Сасори кладёт телефон в карман, пытается поднять Дейдару, и тот послушно садится, льнёт к нему, потому что он тёплый, и желание овладеть им или отдаться ему напоминает о себе отвратительной теснотой в штанах. С Дейдары пот льёт в три ручья, его начинает знобить, и голова кружится, но быть с Сасори — это единственное, чего он хочет. Потому что это правильно. Потому что только рядом с ним он начинает что-то чувствовать. — Оргазм — это маленькая смерть, Сасори, — сбивчиво шепчет Дейдара ему на ухо. — Давай умрём прямо сейчас? Тот в ответ ничего не говорит, и в его случае молчание невозможно выразительное, совсем не означающее согласие. Его молчание может порезать кожу. Как это бесит. — Оргазм похож на взрыв, да? — хрипло смеётся Дейдара и тяжело дышит. Вдох, выдох, вдох. Главное, не останавливаться. Вдох, выдох, вдох… Его лёгкие так устали. Дейдара, Дейдара… Не отключайся. Сасори молчит. Опять. Неподвижно сидит, словно статуя, и терпеливо позволяет себя обнимать. Как же ты заебал. — Я тебя ненавижу, Сасори, — говорит Дейдара и с трудом отстраняется от него. А пьяному Сасори плевать. Он тысячу раз это слышал. Как же заебало слушать только твоё сердце. — Я тебя ненавижу! — торжественно повторяет Дейдара и слабо толкает его. Ну же, давай, спой песню, что играет в голове Дейдары, дуэтом с солистом, у которого такой надрыв в голосе. Ну же, перестань быть академическим рисунком — до тошноты правильным и скучным. Невыносимым. — Ты молчишь, потому что не хочешь случайно ляпнуть правду, — скалится Дейдара. Желудок скручивает. — Потому что боишься, да-а. Но я знаю, знаю… Я знаю, что ты обычный, Сасори, ты самый обычный человек. Ты потерян, ты пуст, я знаю… Дейдара резко наваливается на него, отчего застывший на месте и ничего не ожидающий Сасори падает на пол. Дейдара с упоением слышит грузный стук, с которым голова ударяется о паркет. О, это так больно!.. — Ты просто боишься вспоминать, что был таким же, как я. Что и сейчас такой же! Дейдара видел на ногах Сасори, у вен, потемневшие точки от игл. Он целовал его глубокие шрамы, забитые татуировками, и порой замечал капли крови в ванной и пластыри на коже. — Алкоголь уже не помогает, да? Тебе уже вообще ничего не помогает? Сасори всегда проверял страховки, когда Дейдара прыгал с высоты, вызывал скорую и обрабатывал его раны, потому что был таким же, как он. Потому что в его юности с ним рядом никого не было, кто мог бы сказать — это нормально, ничего страшного, мы со всем справимся, демоны в твоей голове не должны иметь власти над тобой; всё хорошо, не беспокойся, ты потерян и напуган, но это ничего, ничего. Рядом с ним никого не было, и он сам нашёл способ почувствовать себя живым и не сойти с ума: выбросил душу на берег и превратил её в искусство. Потому что только оно что-то в нём пробуждало. Дейдара — образец авангардистского течения — ударяет его по старой незаживающей ране. Сасори, в один вечер закидавшись какой-то дрянью и сев на измену, наматывал круги по комнате и в ужасе повторял, что он обычный, обычный, обычный, что он смертный, ничтожный и слабый, что он не знает, как жить, что он не умеет жить. В тот день Дейдара лежал со свежим гипсом на руке и вывихнутой лодыжкой и внимательно слушал сумбурные страхи Сасори. Он обещал себе молчать, не говорить о том, что узнал о чужих переживаниях. Обещал на ясную голову, потому что знал, как всё внутри рушится, когда пользуются твоими слабостями. Но сейчас, сейчас… Дейдара не понимает, почему лицо Сасори искажается от злобы, не понимает, почему перед глазами всё плывёт, а в следующую секунду он лежит на полу. Не понимает, почему над ним возвышается пламя. — Я ничего не боюсь, Дейдара. Пальцы Сасори сжимаются на его глотке. Дейдара лишь смеётся. Решил убить его, как собаку. Лишить смысла жизни и величайшего перформанса в истории человечества. Лицо Сасори такое спокойное. Немного сосредоточенное. А пальцы ужасно горячие. Словно объяты пламенем. Дейдара хрипло смеётся, закашливается от нехватки воздуха и думает, что только такие объятия Сасори и признаёт. Только так он и выражает свою любовь. Или желание? Музыка в голове оглушающе громкая, а стук барабанов — сердца — отдаётся в ушах. У солиста в голосе надрыв, от которого всё внутри рушится. Дейдара смотрит на Сасори, пытается изо всех сил разглядеть его лицо, но видит лишь искры и несуществующие взрывы. Искусство? Дейдара не сопротивляется. Даже когда в глазах темнеет, сознание мутнеет, а воздуха совсем не хватает. Вдох, выдох. Последние? Вдох, вдох… Его лёгкие больше не могут. Дейдара, Дейдара…

***

— Удушающий приём, — поясняет Сасори. Лицо у него такое спокойное. Расслабленное. Белое ему не идёт, но какие-то умники решили, что посетителям должно набрасывать на плечи отвратительные халаты. Синяки под глазами и опухшее лицо тоже не идут, но он когда-то решил, что лучше хлестать алкоголь и страдать от похмелья, чем ширяться. Увлечение живописью ему здорово помогло. Может, когда денег на краски перестанет хватать, он откажется и от высокого градуса. Дейдара смотрит на катетеры в своих венах. — Я ни черта не помню, — честно признаётся он. — Ты, как всегда, хотел всё взорвать. — Ничего нового. Сасори весело хмыкает. Дейдара думает, что эпоха наркотиков в его жизни прошла. Они не приносят вдохновения — только память отшибают и заставляют Сасори душить его до потери сознания, чтобы фельдшерам из скорой помощи было легче спасать накаченное дурью тело. Теперь Дейдаре необходимо что-то новое. Он смотрит на уставшего Сасори и понимает, что обдолбаться было одной из его худших идей. Вдох, выдох, вдох. Дейдара закрывает глаза и считает несуществующие маленькие вспышки.