у каждого свои демоны

— А вы, простите, кто будете? Растягиваются бледные губы в натужной, неласковой улыбке. Яков Петрович в ответ улыбается тоже, глаз улыбка не касается, смотрят они холодно. — Александр Христофорович Бинх, глава местной полиции. Медленно Яков Петрович опускает и поднимает ресницы. * * * — Кто ты? — спрашивает Яков Петрович. Мотает Александр Христофорович седой головой, кривится от боли и от тошнотной мути — обычное дело после тяжелого удара по голове. — Вы одурели совсем, Яков Петрович? На хате Ганны угорели так, что в идиота обернулись? Веревки снимите! — Сниму, если захочу, да с места ты все равно не двинешься, — Яков Петрович наверх смотрит, и Александр Христофорович вместе с ним голову задирает, видит на потолочных досках знаки, в круг закольцованные. — Что за бр-ред? — Ножом процарапано, не смоешь, не ищи путей. — Я казаков пришлю вас скрутить. Начальству вашему — напишу, что следователь Гуро подстроил свою смерть, а после — выжил из ума, — обещается Александр Христофорович, дергает незаметно руками. Спеленуты они хорошо, веревкой не только запястья обмотаны, но и сами руки по локоть. Ноги к ножкам стула привязаны, где только раздобыл его следователь в лесной глуши? Если очень постараться, можно пинком обе от сидения отломить, но это нужно, чтобы Яков Петрович не следил пристально своими черными глазами. — Я вас приютил, — шипит почти. — Я писарчуку вашему… Писарчуку вашему — в глаза врал, что останки в столицу выслал… грех на душу взял… — И не стыдно вам, про душу-то? — А вы со мной — так? Что вы за мерзавец? Пожалуйста, хотите прирезать — режьте! Пожалуйста! В глаза только мне смотрите, когда убивать будете, чтоб запомнили! — В глаза — непременно. Хоть за руку подержу, если разрешат, — усмехается Яков Петрович. Александра Христофоровича жутко тянет сплюнуть себе под ноги, и он почти уверен, что плевок этот доски прожжет, настолько много в нем сейчас злой черной желчи. А еще лучше бы — Гуро в лицо… Качает Яков Петрович головой, тростью по доскам постукивает, по кругу обходя Александра Христофоровича в его неудобном положении. Выкручивает Аоександр Христофорович шею до хруста, уследить за ним пытаясь. — Я тебя резать не буду, нет. Мне твое тело, — улыбается неприятно Гуро, — живым и здоровым требуется. Александр Христофорович — воздухом захлебывается от такого поворота. — Это вы, простите, на что намекаете? — А ты как думаешь? — Да я вас… стреляться… — Всенепременно. Молчит Александр Христофорович, желваки играют на строгом лице. Кривится, в ноги себе глядя, взгляд не поднимает. — Если вам только это требуется, прекратите балаган и снимите веревки. Разберемся. — Даже так? — Яков Петрович обходить заканчивает, прямо перед ним встает, смотрит с мгновение — и вдруг отвешивает такую пощечину, что голову Бинха мотает, как кукольную, в сторону и немного назад. Судя по хрусту — что-то сместилось в носу, сбегает по лицу струйка крови. Яков Петрович белым платком вытирает руки. — Омерзителен. — Вы не лучше, — хрипит Александр Христофорович, кровью булькая и надувая из ноздри пузыри. — Не лучше, — соглашается Яков Петрович. — А знаешь, кто лучше? Александр Христофорович отворачивается, ответом не удостоив, лицо обтирает о плечо, размазывая по зеленому фраку кровавую юшку. Гадкое будет пятно, не свести. — Человек, которого ты так бесстыже используешь. — Я никого не использую и всегда держу слово офицера. — Не сомневаюсь. Вы, шваль, вообще цените данное и взятое слово. Что ты ему насулил? — Кому и что я могу посулить в Диканьке, вы в своем уме? — Здоровье выправил? Ссылку обещал оборвать? Или он за какого дурня душу заложил? Злая улыбка по лицу Александра Христофоровича пробегается, искажает мягкие черты, углубляет тени, залегшие под усталыми опухшими глазами. — Имейте уважение быть со мной на вы. — Я с тобой по-доброму. Пока. Дай мне честное слово — офицера или кого угодно еще — что уйдешь. И уходи. — Привязанным к стулу? — Из тела — вон, — жесткость в тоне Якова Петровича прорезается, ни на ноготь мягкости не остается. — Догонять не буду, ныряй в любую селянку. — Вас не из столицы прислали, а прямиком из желтого дома. — Если не уйдешь сам, разговор будем вести по-другому. * * * Ночь переваливает за полночь, когда открывается тяжелая скрипучая ставня. Александр Христофорович, сощурившись, вглядывается, понять пытаясь, кто это влезает на заброшенный хутор через окно. Кто бы то ни было, вряд ли это спаситель, который выведет его из адской западни. — Как он? — хрипло спрашивает гость. — Отпирается, — отвечает Яков Петрович. Как начало темнеть, засел он в углу, нахохлившись старым вороном, и лишь по блеску лунного света на птичьей трости да негромкому дыханию можно было понять, где следователь притаился. — Что так долго? — Отвороты по всему селу, насилу и только с вашим перстнем хату нашел. — Убил? — Спугнули. Завтра. Сегодня разберемся с вашим другом. Смотрят на Александра Христофоровича уже оба. В темноте не разберешь толком, но он вскидывается, вглядывается в черты под занавесившей лицо робой. — Я твою рожу разбойничью запомнил, — обещает сипло (воды Яков Петрович не давал). — Дай мне только до села добраться, тебя по лесу загонять будут, как зверя бешеного. Р-руки! Отдернуться пытается, да бесполезно, хватают его теплые шершавые пальцы за лицо, поворачивают в разные стороны. Тянет большой палец щеку, заставляя обнажиться белок левого глаза. — Проверяли? — Я и без того уверен. — И все же. — Извольте, если необходимо. — Что — проверять? — спрашивает Александр Христофорович, напрягаясь невольно. Больно режет веревка вспухшие запястья, но он все равно принимается дергать руками сильнее. Умирать страсть как не хочется, а ничего хорошего он от «проверок», какими бы они ни были, по привычке маленького человека не ждет. Свинье только дай грязь поискать, непременно отыщет. — Вы кто такой вообще будете? А? — Как невежливо с моей стороны. Позвольте представить, Хома Брут, экзорцист и богослов, — скалится Яков Петрович. — Этого вы тоже из столицы привезли? — Нет, нас свел счастливый случай. Не так много мест в этом лесу, где желающий заночевать не в кустах человек мог найти кров. — Уж не он ли душегуб, что девок режет? — отчаянно интересуется Александр Христофорович, краем глаза отслеживая, как названный Брутом ставит на пол котомку и роется в ней, перебирая что-то звякающее. — Не он. И даже не вы, хотя это было первое, что я подумал, когда вас увидел. — Так и знал, что вам сразу не понравился, но не думал, что это повод… — Вы мне… — Яков Петрович обрывает сам себя, выдыхает медленно и продолжает, уже отвернувшись. — Александр Христофорович Бинх — понравился мне сразу. С нашей первой встречи уже почти двадцать лет назад. А вот ты… — Вы бредите, — повторяет Александр Христофорович исступленно. — Яков Петрович, вы меня с кем-то путаете, это все ошибка. — Нашел, — Брут удовлетворенно цокает языком. — Свежей набрал, как только батюшка из церквы-то вышел. Ну что, Яков Петрович, держите беса. — Ты кого бесом назвал! Яков Петрович! Ни в какие ворота, подурили и хватит, я вас… вы… Не успевает. Плещет в лицо ему прозрачная жидкость, и выгибает Александра Христофоровича дугой, похрустывая позвонками в хребте. Стонет он сквозь стиснутые зубы, дымок прозрачный с опаленной кожи сносит сквозняком к открытому окну. Слепо таращатся в исчерченный потолок черные глаза. — Ну что, проверили? — слышится сквозь гул в ушах голос Якова Петровича. — И вправду одержимый, — отвечает его приятель в робе. — Это вы удачно со мной столкнулись, однако. — И то верно. Представьте себе, как я бы местного батюшку просил бы провести обряд… на местном господине полицмейстере… когда сам недавно похоронен… Смеются оба, и слышится этот смех как воронье карканье над тлеющим телом. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, думается исступленно. — На латыни умеете? — Обижаете. — Тогда беритесь читать, а я… — Разумеется… То гаснут голоса, то снова громче делаются, переплетаются, да наконец возвращается к миру ощутимость и ясность, а боль — отступает медленно. Встряхивает Александр Христофорович головой, взглядом ищет мучителей. Брута находит, Яков Петрович — за спиной его оказывается, понимает это он только когда волос касается ласковая рука. — Саша, вы держитесь, немного осталось, — слышится тихий шепот. — Вытащим вас, душа моя. Вот оно как. Отвечает на это Александр Христофорович, провернув голову вокруг своей оси и прищелкнув зубами на протянутую руку. Вскрикивает Яков Петрович, отшатывается. — Он!.. — Вижу, вижу. Первый ваш, что ли? — ворчит негромко Брут. — Признаться честно, да. Господи, он же шею ему сломал. — Зарастет вместе с изгнанием. — Правда? — Надеюсь. — Вас в семинарии научили так людей ободрять? — Меня в семинарии научили не врать из сострадания, — Брут стряхивает с лица мешковину, встает прямо перед связанным пленником, ноги расставив пошире, сжимает флягу святой воды и свечу, от пламени которой его лицо перечерчивают тени. — Ну что, грязь подколесная, представишься, наконец? Невежливо как-то, мы с тобой чин чином… Стул разломав с хрустом пополам, кидается Александр Христофорович на богослова, да не выходит — ударяется о прозрачную стену, хорошо сработан защитный круг. Медленно сползает на пол. — Жаль. У нас любят, понимаете, чтобы все по порядку. Ведьму убил — впиши по имени, демона изгнал — соответственно, — поясняет Брут Якову Петровичу, и тот кивает понимающе, хоть и нервно. Александр Христофорович — колени подтягивает к груди, покачивается, животный страх утешая. — Извольте говорить нам вы, — шепчет. — Не заслужил, собака. — Не оскорбляйте так собак… — Извольте говорить нам вы, — он повторяет громко, и громкость возрастает, пока не перерастает в страшный крик, от которого хлопают оконные ставни и сметает мелкий мусор. Яков Петрович морщится, зажимая уши, Хома Брут невозмутим, но и у него подергивается глаз от напряжения. Александр Христофорович в своей убогости готов наслаждаться и этим, и расцветает неясной улыбкой. — Извольте, — повторяет он на этот раз мягко, почти ласково. — Нас тут много.