Обряд

Максим Леонидович не ожидал увидеть за дверью, обитой мягкой синтетической тканью, смотрительницу музея и её сестру. — Проходите, — прошелестела Татьяна Петровна и опустила лицо в носовой платок. — Проходите, проходите, — сухо и твёрдо повторила Зинаида Петровна. На стенах висели старые бра, распространяя янтарный свет по длинной, узкой кишке коридора, упирающегося в одну единственную большую комнату с сервантом, книжными шкафами, двуспальной кроватью, компьютерным столом, диваном и телевизором в центре. — Я, собственно… Зинаида Петровна указала на стул. — Не надолго, — сказал он, садясь. Послышалось шипение и затем кряхтение чайника. Зинаида Петровна и Татьяна Петровна осели на диван так будто никогда больше не встанут. Лица их казались припорошенными в тёплом свете ламп и торшеров. — Мне дали этот адрес. Сказали, что домашний Павла. — Да, — кивнула Зинаида. — Я пришёл вернуть… Вот. Максим Леонидович вынул из кармана куртки кулон. Почему-то не положил на стол, а протянул. Почему-то ему казалось не вежливым просто положить его. Почему? Они не взяли. Сёстры переглянулись. Показалось даже, что она повеселела. — Не уберег. О нём Татьяна Петровна? Как-будто о нём. — Но помог, — сказала сестре Зинаида Петровна. — Ведь помог же. "Хоть так", — как в горячке взволнованно и облегченно шептала Зинаида Петровна. — "Хоть так. Хоть так." Засвистел чайник. — Будьте любезны, — сказала ему Татьяна Петровна, поглаживая сестру по плечу, — выключите. И чаю. Заварку уже разлили. Вернувшись сначала с двумя чашками, а потом и с третьей, для себя, Максим Леонидович не знал, что говорить и что делать: уходить нельзя — чай нужно допить, дело своё он сделал, и Паша — он не был его сотрудником. Какое право он имел выражать соболезнования? — Он очень взволнован был, вы знаете, — заговорила Зинаида Петровна. — В полиции не найти примера для подражания. Да и вообще… В жизни такого не найти или очень редко. Мы были рады, что Паша нашёл свой ориентир в этом мире. Что выбрал вас. Зинаида Петровна прихлебнула чаю. Повернула ручку, поставила поровнее. Татьяна Петровна смотрела на него в упор. Он не имел права пить этот чай, сидеть напротив с оберегом в руке. Он смотрел на сестёр и думал: "Терпи". — Он был отомщён, — подобрал он в итоге слова, после долгого молчания. Сестры переглянулись и вновь кивнули ему. — Чай-то, чай чего не пьёте? Меньшее, что он мог сделать — выпить чаю. — Легче станет, пообещала Татьяна Петровна. Стало легче. Руки и ноги ватные, тело ленивое и вялое. — Ой, — воскликнула Зинаида Петровна. — Смотрите-ка: стемнело. И метель. В такую погоду ехать опасно будет. — Да, — добавила её сестра. — Дорога в наледи. Ещё разобьётесь. — А давайте, Максим Леонидович, вы у нас заночуете, — не спросила, а потребовала Зинаида Петровна. Он не мог, не был способен отказать ей почему-то. — Нет, я… — Что вы, что вы, — перебила его Татьяна Петровна. — У нас есть, где лечь. Сейчас же и постелем. Вы чай, Максим Леонидович, допейте. Допейте — вам легче станет. Лампы и торшеры мелькали как светлячки. Что за абсурдная мысль? Но куда более абсурдным было то, что Татьяна Петровна и Зинаида Петровна стали раздевать его: пиджак, водолазку, джинсы, футболку, размотали бинты, один из бинтов оторвал не до конца зажившую узкую свежую корочку спекшейся крови под ней свежая, живая, стала течь по руке, в кулак с оберегом до сих пор зажатым в руке, на трусы, на паркет, паласы… Сёстры вели его, подталкивая в спину за папоротники и фикусы, — там была узкая, школьная кровать, с плоской, жидкой подушкой и тяжёлый одеялом. Они уложили его на неё, и его закрутило как на карусели: жёлтые блики, качающиеся широкие листья растений и за ними Паша. — Вы же знаете, что я вас ни в чем не виню, Максим Леонидович. Улыбнулся ему. Какой же дурак. Ну конечно он знал. — Вот и вы себя не вините. Паша был совсем мальчишкой: узкие плечи, на щеках пух и добрые, совсем не циничные улыбка и глаза. И как бы он, такой вот, в Москву поехал? Если бы не тут, на родной земле, так там погиб бы. Точно бы погиб. — И то, что в Москву я хотел поехать, не за другой жизнью, вы же знаете? Головокружение усилилось: Паша сел ему в ноги. И свои вытянул между его. — За этой, — добавил он, улыбнувшись ещё шире. — Какой этой? Почему он чувствовал мягкие волоски на ногах Скворцова? Что за новый вид галлюцинации? — С вами. Я хотел работать с вами. Учиться у вас. — Извини. Паша закатил глаза, не переставая улыбаться, и толкнул его ногу своей. — Я же говори-ил, Максим Леонидович. — Ты был такой молодой. — И глупый. Это была моя ошибка. Не берите на себя. — Я бы взял. Пашина галлюцинация удивлённо приподняла брови. — В Москву. Я хотел… Улыбка была такой же тёплой, как летний день. И как будто блики света осыпались на них сквозь листву. — Хотел взять тебя. С собой. Работать. Паша потупил взгляд. Подобрался ближе. Прилёг рядом, накрыв их одеялом. Взял его кулак с зажатым оберегом в свою руку. — Спасибо.