Миг спокойствия

Данте медленно ведет пальцами по руке Вергилия, очерчивая выступающие вены, оглаживая костяшки, задерживаясь на избороздивших ладонь линиях; возвращается обратно и снова начинает свой путь. Забросив ноги на подлокотник дивана и уложив голову на колени к Вергилию, он старательно делает вид, что так и должна выглядеть семейная идиллия — без мечей у изголовья и настороженных взглядов на лицах. Они все еще не привыкли друг к другу, не решились открыться больше дозволенного — их сближение идет медленно и тяжело, будто битва с опасным демоном или попытка свести баланс в конце месяца. Данте готов вывернуть грудь нараспашку, показать, что не таит за ребрами зла и ненависти, но годы обид просто так не откинуть, не забыть ударов под дых, что лишают воздуха и единственного брата. Данте помнит падение Темен-ни-Гру и то, что следовало дальше; помнит осколки чужих кошмаров и воспоминаний; помнит, как тяжесть в груди тянула вниз, к земле, по вкусу напоминающей пепел. Что помнит Вергилий — Данте не может сказать. Помнит ли он возвышение алчных тварей и звон переломленного меча? Помнит ли свет амулета в кромешной тьме и тепло материнского подарка? Данте ведет пальцами вдоль тонких отметин шрамов, скользит по светлой, нетронутой солнцем коже, касается старых мозолей — у Вергилия руки воина и сердце поэта. Это так странно и одновременно так правильно, что Данте позволяет себе вольность — целует запястье брата, касается губами тыльной стороны ладони и прижимается к ней лицом. Это — миг спокойствия в круговерти жизненных причуд, капля надежды в океане отчаяния и тревог. Вергилий молчит, прикрыв глаза, и Данте едва заметно улыбается. Возможно, мир не так уж и далек?