Если солнце вдруг зайдет, я верну его обратно

      Что мной на самом деле движет? То, что я хочу для нее лучшего? Или то, что я хочу отдохнуть? Какая причина первая, а какая вторая?              С той самой минуты, когда Эш уговорил меня на профессиональную сиделку для бабушки, моя совесть так и не останавливает свое ворчание. Называет меня бесчувственным эгоистом, волнующимся только о собственной хорошей жизни, и где-то в этом гвалте мне еще слышатся осуждающие голоса окружающих. Впрочем, совесть ли это вообще или тот же самый эгоцентризм?              — У меня аллергия на холод. — Поднимаю глаза к сидящей за стойкой, чуть поодаль от меня, девушке, демонстрирующей мне с разных сторон покрасневшие кисти рук. — Ну, ты просто так заинтересованно смотрел.       — А-а-а, — протягиваю. — Нет, я не об этом думал, просто взгляд так лег.       — Тогда извини.              Смущенно усмехнувшееся тонкими губами лицо тоже чуть-чуть краснеет и шелушится на впалых щеках и высоких скулах. Голубые глаза уже оттаяли после нашей недавней встречи в лифте, когда я ненамеренно напугал ее, зайдя за ней в кабину. Она меня, впрочем, и сама немного напугала: редко сталкиваюсь с девушками одного с собой роста.              — А перчатки не помогают?       — Кому нужны перчатки? — вновь улыбается и удивленно сводит брови.       — Лен, ты можешь мне объяснить, что происходит? — долетает до нас раздраженный голос Эша. — Подойди, пожалуйста, сюда. Почему Ковров мне… что он, блять, вообще делает…              Лена, тряхнув редкой иссиня-черной челкой, поспешно встает и легкой трусцой, прокатившись несколько раз по гладкому полу, как по льду, отправляется в угол с креслами, где Эш обсуждает что-то с Димой. Я провожаю взглядом ее плосковатую фигуру и худые жокейские ноги, обтянутые темно-серыми джинсами.              Кажется, я наконец нашел свою женщину мечты. Где же только ты была в мои шестнадцать, когда в постели у Алины Астафьевой — первой и последней девушки, вызывавшей у меня романтические чувства — я окончательно и бесповоротно решил, что пути в нормальную жизнь для меня нет?              Добежав, Лена встает позади кресла Эша, опираясь руками на спинку, и внимательно всматривается в экран ноутбука, лежащий на его вытянутых ногах; начинает на что-то указывать пальцем. Различить слова не получается, лишь замечаю, что ее голос вновь стал чуть тоньше при разговоре с ним.              Через несколько минут так же бегом возвращается, подхватывает свой рюкзак и гигантскую кружку с недопитым чаем и, слабо улыбнувшись мне, удаляется к винтовой лестнице.              — Это… временная мера, — оборачиваюсь на голос с другой стороны и вижу приближающегося Эша, в метре за которым идет Дима.       — Я не буду заключать с ним никаких сделок, ни временных, ни постоянных, — Эш утомленно хмурится, — и я тем более не буду инвестировать в его… бизнес. — Забирает у меня пустую тарелку и ставит в посудомоечную машину.       — Другого способа здесь нет. — Дима останавливается напротив, с другой стороны стойки. — Нам нужен этот регион.       — Другой способ всегда есть.              Дима на мгновение замолкает и затем гораздо тише спрашивает:       — Это ты или это то, что, ты думаешь, Никита сказал бы?              Эш поворачивается и смеривает его долгим взглядом; лицо, впрочем, не выражает никаких эмоций.              — Это реальность, Дим, — отвечает наконец.       — Нет, реальность в том, что любой человек, которого мы можем поставить вместо Дакара, будет занимать ту же самую нишу и заниматься тем же самым.       — Тогда нужно ввести туда что-то новое. — Эш лениво вздымает брови, как будто объясняя нечто очевидное.       — Что? Сверхприбыльное фермерство? С самыми продвинутыми системами орошения?       — Я уверен, ты что-нибудь придумаешь, — улыбается.              Лицо Димы приобретает озадаченное выражение, а Эш переключает теперь внимание на меня.              — Хочешь еще что-нибудь? — садится рядом. — Кофе?       — Хочу умереть.       — Да хорош, — скептически наклоняет голову, — тебе же нравится.              И ведь он прав, мне на полном серьезе нравится. Мне нравятся эти изматывающие тренировки, мне нравятся синяки, и неподъемное тело, и не дающая пошевелиться усталость, а больше всего мне нравится на третий день, когда я спускаюсь по лестницам на прямых ногах и пытаюсь сдерживать безумные вопли при каждом вставании со стула. Никогда и не подозревал, что я такой мазохист.              — Ну ладно, я не против кофе.              Эш усмехается и встает; вынимает молоко из холодильника.       

***

      — А что внизу? — сделав очередной глоток горячего напитка, наконец решаюсь задать так давно терзающий меня вопрос.              Эш отрывается ко мне от телефона и приподнимает бровь.              — Внизу?       — Ну, да. Там, — показываю пальцем вниз.              Карие глаза несколько мгновений отрешенно на меня смотрят и вновь возвращаются к экрану.              — Дим, покажи, пожалуйста, Максиму, что внизу.              Дима нерешительно замирает, переводя взгляд с меня на Эша и обратно.              — Алексей Николаевич… — Эш теперь подносит телефон к уху и сразу же морщится от слышного даже с расстояния бубнежа в ответ. — Алексей Николаевич, скажите, откуда вы взяли эту идею, что мне интересно, у кого сегодня свадьба, а у кого крестины племянника, а у кого поминки любимой собаки?              — Ок, пойдем. — Перестав, видимо, ждать уточнений, Дима закрывает ноутбук и встает.              — Нет, нет, Алексей Николаевич, меня волнует только одна вещь. Какое сегодня число? Да? А какое число мы с вами проговаривали на встрече? Нет, нет, меня только число интересует. Назовите мне цифру. Вот здорово.              Я следую за Димой к лестнице, а безупречно вежливый голос Эша продолжает:       — А теперь скажите, может быть, вы видите здесь какое-то несоответствие? Но как же так, Алексей Николаевич? Или я по ошибке произвел на вас впечатление человека, с которым допустимо быть необязательным? Давайте я прямо сегодня развею все ваши сомнения.              Ступаю на лестницу и чуть не падаю из-за подвернувшейся от усталости ноги.              — Блять.       — Осторожно. — Дима ловит меня за плечо и нахмуренно оглядывает: никаких загадочных улыбок для меня сегодня. Убедившись, что я устойчив, отпускает.              — Конечно они есть, конечно нужно, — заботливо увещевает Эш. — Вы не переживайте, это в наше время решается очень просто. Сегодня к вечеру от ваших сомнений уже ничего не останется.              — Да у меня просто ноги живут своей жизнью, — нервозно усмехаюсь.              Спускаемся ниже, к уже виденной мной до этого закрытой двери, но в этот раз она сама отъезжает перед нами вбок, открывая взгляду еще один обширный опенспейс, кое-где ярко освещенный лампами и рассеянными лучами солнца, падающими через гигантские окна, а кое-где плавно скатывающийся в полутьму за плотно сомкнутыми рейками жалюзи.              Я захожу за Димой внутрь; он демонстративно обводит рукой полукруг и поджатыми губами улыбается, как будто говоря: «Ну и что ты тут хотел увидеть?»              Стены заняты несколькими экранами с графиками, картами и прочей непонятной мне информацией; по всему пространству уютно кучкуются растения в напольных горшках, кресла, диванчики и столы, частично занятые людьми с ноутбуками; в дальнем углу виднеется что-то похожее на бар и даже, кажется, гамак. И завершает картину еще одна лестница вниз справа от нас… Да ему тут, черт возьми, всё здание принадлежит, что ли?              Неподалеку от входа, забравшись с ногами на подоконник, сидит и разговаривает с кем-то по телефону Лена, и я снова удивляюсь, как по-другому звучит ее голос, когда рядом нет Эша.              — Извини, что отвлекаю, — виновато говорю я Диме. — Я думал, он просто ответит… словами.              Тот лишь пожимает плечами. За спиной раздается звук открывающейся двери, и мы одновременно оборачиваемся.              — Бесполезная куча жира. — Эш заходит, гневно размахивая руками, и останавливается напротив Димы. — Я прям говорю с ним и глаза его вижу — вот эти остекленевшие, заплывшие дармоедством глаза! — Шумно выдыхает и идет дальше. — Дим, найди мне, пожалуйста, еще одного Джеральда, только для России. Я не могу больше сам с ними общаться. Я серьезно.              Пройдя еще, оборачивается теперь ко мне:       — Че, Макс, ты удовлетворил свое любопытство?       — Ага, типа того.              Пожалуй, ниже проситься не буду.       

***

      Ставлю две тоненькие, чуть более мягкие, чем стена, подушки себе под спину и поудобнее усаживаюсь на предоставленной в мое единоличное распоряжение постели.              — Слушай, ну я не верю, что тебя мотивируют только негативные эмоции. Ну вот мне ты ведь помогаешь не потому, что я тебя раздражаю? Ну я, по крайней мере, надеюсь, что не только поэтому.              Губы Эша подергиваются мягкой усмешкой.              — Я рад, конечно, если я тебе действительно каким-то образом помогаю.       — Да, помогаешь. Я придумал себе еще одну привычку, кстати — каждый вечер мою посуду.       — Неплохо, — одобрительно кивает. — Не придумай только сразу очень много, чтобы потом устать и забить на всё. Освойся хотя бы с уже существующими.       — Не, очень много — это мне не грозит.              Эш перехватывает согнутые в коленях ноги поудобнее и задумчиво откидывает голову, упираясь затылком в стекло окна позади себя. Яркий сегодня солнечный свет падает на его повернутый ко мне правый бок и слегка задевает щеку.              — Не знаю. В последние несколько лет во мне вообще мало что было, кроме негативных эмоций. Возможно, я просто начал забывать, зачем и что я делаю.       — Почему так? — осторожно спрашиваю.       — Много факторов, — дергает вниз уголком рта. — Долгое время у меня не было практически ничего, что доставляло бы какую-то радость. Хотя потом я кое-как научил себя видеть хорошее в мелочах. Я выходил на улицу и радовался тому, какая зеленая там трава. Иногда это даже делало меня счастливым.              Мои брови сами собой съезжаются к центру, придавая, должно быть, моему лицу сейчас жалобно-щенячий вид.              — Влад, что…       — Но да, ты прав, я начал этим заниматься не потому, что меня всё раздражало, — то ли намеренно, то ли просто не услышав меня, перебивает.              Не решаясь настаивать на продолжении депрессивной темы, сподвигаю себя улыбнуться.              — А почему?       — Да потому что… А потому что, что еще делать?       — Ну-у-у…       — У меня было всё, что мне было нужно. А потом у меня еще внезапно появились деньги. И то есть… ну да, мне нравятся крутые тачки. У меня есть несколько крутых тачек. Да, у меня есть квартира… Она удобная. В ней есть зал, чтобы заниматься, и бассейн, чтобы плавать. Ну круто, и что дальше? Облепить ее золотом? Накидать драгоценных камней везде? Завесить картинами да Винчи? Ты знаешь вообще, каково было назначение этажей изначально, когда я ее покупал? Шубохранилище. И винодельня. Шубо-блять-хранилище! Да кем надо быть-то вообще? Хотя ладно, я знаю, к сожалению, слишком многих людей, кем надо быть… Ну, короче, не суть. Суть в том, что да, во-первых, все мои материальные потребности довольно легко удовлетворяются. А во-вторых…       — Что во-вторых? — неуверенно спрашиваю после его продолжительного молчания.       — Во-вторых, со мной произошла одна дебильная история… Вернее, не произошла история, а просто я был глупым подростком и делал всякую глупую хуйню. Мне лет семнадцать было. Доебался до одной женщины на улице. Да не знаю, зачем вообще. Она стояла курила, и я к ней подошел и стал какую-то дичь нести, рассказал ей даже про какого-то только что выдуманного своего деда, который умер от рака легких…              — Ох, извините… Нет, просто… хах… Забавно очень… Вы понимаете, я просто шел и увидел вас сзади… ну… увидел белые волосы и подумал, что… хе-хе… ну, подумал, что седые, что вы женщина в возрасте уже. Не обижайтесь, пожалуйста. Я просто… ха-ха, понимаете, так удивился, что вы курите и до такого возраста дожили. А потом уже только обошел когда, заметил, что покрашенные. Ха-ха, представляете? Да нет, вы так не смотрите, это, конечно, я преувеличиваю… Просто так забавно показалось… А так у меня вот дед, например, тоже курил всю жизнь, однако ничего, аж до шестидесяти почти дожил! Представляете? Хотя там, конечно… Это, конечно, последние пять лет уже не жизнь была… Сутки напролет кричал, чтобы добили поскорее… Я даже спать не мог от криков, бессонницу вот заработал…       — Ненормальный, что ли?..       — Ой, вы простите ради бога, мне просто забавным показалось. Да вы что, не уходите, я сейчас сам уйду! Всё бессонница, понимаете? Бессонница всё проклятая!.. До сих пор крики слышу!       — Так иди лечись!        Ну, естественно, она побыстрее от меня свалила. И я уже вообще думать про это забыл, а потом, года через два, когда я уже со срочки вернулся, я ее внезапно снова встретил. Вернее, она сама ко мне подошла. Я даже не знаю, как она меня узнала, как она вообще меня запомнила.       — Тебя сложно не запомнить, — хмыкаю.       — Возможно. Вот… И она подошла и спрашивает, помню ли я ее, и начинает мне объяснять, кто она. А она еще с маленькой дочерью подошла. Ну у меня пробуждаются какие-то воспоминания, мне становится стыдно, я чото там бормочу, начинаю извиняться и не понимаю, что она хочет от меня. А она хотела мне сказать, что ей в тот день после нашей встречи приснился сон, и она во сне умирала. И она так сильно начала нервничать потом, что через несколько дней пошла провериться. И у нее нашли опухоль. И ее вылечили, прооперировали там или не знаю, что. И она мне все это говорит, а я чувствую просто дикий стыд. И потом она начинает благодарить меня. Она меня начинает благодарить прям со слезами, прям вот что я ей жизнь спас, что я ее дочери мать сохранил, и ее дочь тоже на меня смотрит — а дочь такая, типа, первоклассница, и у нее глазищи такие огромные. А я даже не знаю, что ответить, потому что, ну, очевидно, что это просто совпадение, что моя тупая выходка так для нее удачно обернулась. Но она так счастлива… Она так была счастлива. И я тогда впервые это ощутил… Чувство… какой-то осмысленности, что ли. Какой-то… я не знаю… настоящести. Да, это был совершенно случайный человек, которому я совершенно никак не помог на самом деле, но я все равно был почему-то счастлив от ее счастья. Я не чувствовал такого, когда я покупал себе машину, или когда покупал крутой телефон, или заключал выгодную сделку. И нет, естественно, это не стало прям с того же дня смыслом моей жизни. Но когда я позже пришел к такой… внутренней дилемме… о том, что я, черт возьми, вообще хочу делать… Превращать гигантский бизнес в еще более гигантский бизнес? Мне это тогда не было интересно, не как самоцель, по крайней мере. Да и сейчас для меня бизнес — это просто средство. Посвятить себя целиком науке — это было интереснее… Но нет в атомах души, понимаешь? И если уж что-то делать, что-то прям реально делать, то я просто хотел бы сделать чью-то жизнь лучше. Сделать кого-то чуть-чуть счастливее. Или хотя бы чуть менее несчастным. Впрочем, сложно сказать, чего я вообще достиг за все эти годы. Соразмерно ли… то, что я сделал… тому, чего я не сделал…       — В каком смысле не сделал?              Но с лица Эша уходит задумчивость, он улыбается, прикрывает глаза и мотает опущенной головой:       — Не знаю… Хуйню какую-то уже несу.       — Ну вот, — отвечаю шутливо. — Как всегда, на самом интересном оказывается, что ты несешь хуйню.              Он поворачивается ко мне с укоризненной улыбкой, и я направляю ему в лицо отсвечивающий от телефона солнечный зайчик, с которым я до этого игрался на стене.              — Ну перестань, — щурится.       — В общем, ты все-таки милый и хороший, не отнекивайся.       — Макс… — недовольно вздыхает. — Я могу делать хорошие вещи, но это не делает меня хорошим человеком. К сожалению.       — Ну, можешь считать, как хочешь. А я буду считать тебя хорошим. И ничего ты мне не сделаешь. — Под его скептическим взглядом несмело добавляю: — Я в другой город уеду.              Фыркает и мотает головой.              — Слушай, а можно я тебе на экзамене отвечу, что в атомах нет души? — спрашиваю, вспомнив про другой город и будто бы уже какую-то другую жизнь.       — Ты мне на экзамене можешь ответить, хоть что Волга впадает в Каспийское море. Но хорошую оценку не гарантирую.              Расстроенно поджимаю губы. Эш поворачивает голову вбок и рассматривает морозные улицы за стеклом.              — Хочешь пойти куда-нибудь? — переводит взгляд на меня.       — Может быть. А куда ты сегодня сказал, что вряд ли придешь? Ну, когда тебе звонил кто-то.       — Да просто на один тусич.       — А почему не хочешь туда идти?       — Потому что там нечего делать, кроме как пить, — с ленцой приподнимает бровь, — а пить я и здесь могу.       — М-м. Или потому, что он там будет?       — Кто — «он»? — выражение лица не меняется, только голос суровеет.       — Ну, вот он самый, — продолжаю, несмотря на плавно сковывающий внутренности страх. — Тот, кого ты не хочешь видеть.       — Кого я не хочу видеть? — всё каменнее и каменнее.       — Ну… — не выдерживаю и отвожу взгляд. — Я не знаю, может быть, есть много человек, которых ты не хочешь видеть, но я пока заметил только одного…              Через несколько секунд тишины решаюсь вновь на него посмотреть и наталкиваюсь на удивленно нахмурившееся лицо.              — Что за… — коротко качает головой и непонимающе разводит руками. — Хочешь пойти? Пойдем.       — Хочу. Пойдем.       — Одевайся тогда, — кидает мне валяющиеся неподалеку от него мои джинсы и встает.              Прости… Я этого не хотел, но… Надеюсь, все будет хорошо.       

***

      Панельный дом, облицованный грязно-белой плиткой, ради узора сменяющейся кое-где на грязно-голубоватую, тянется на двадцать пять этажей вверх и на десять подъездов вправо. Все это я успел посчитать, пока Эш пытался наугад вбить в домофон номер квартиры и, отчаявшись, стал ждать ответа на экране телефона.              — Если посмотреть наверх, тебе не кажется, что дом на тебя падает? — задираю голову. Слышу жизнерадостный «дзынь» из динамика айфона.              — У меня боязнь больших объектов, — говорю, не отрывая взгляда от кромки крыши, пошатывающейся в моих глазах на фоне облаков. — Иногда я боюсь, что на меня упадет небо.              Эш снова набирает на домофоне цифры и присоединяется ко мне в странном занятии.              — Есть что-то такое, — отвечает спустя пару секунд и тянет на себя железную дверь под разрешающий вход сигнал.              Добравшись до самого двадцать пятого, мы выходим из лифта, и напротив нас уже ждет, выглядывая из квартиры, долговязый парень.              — Владец, здорово, — обнимает он Эша, когда мы подходим, и стучит его по лопатке.       — Серега, — говорит затем мне, пожимая руку, и я представляюсь в ответ.              Пропускает нас внутрь; в прихожей темно, ощущается затхлый воздух, пол завален кучей обуви, а тумбочки — куртками, которым не хватило места на вешалке. Из ближней к нам комнаты раздаются громкие голоса и смех.              — Эй, не будешь фриковать? — Назвавшийся Серегой держит за плечо разувающегося Эша и пытается заглянуть ему в глаза. — Никитос здесь.       — Да не бойся, я сам избавлюсь от трупа, — отвечает Эш.              Серега неодобрительно наклоняет голову и грозит ему пальцем.              — Расслабься, друг. — Эш закидывает ему руку на плечо и направляется к комнате.       — …и мы выдвигаем этот старый пылесос, а там целое гнездо у них! — раздается из комнаты эмоциональный женский голос. — Такая мерзость, я чуть с ума не сошла, ненавижу этих блядских муравьев!       — Муравьев? Зачем их ненавидеть? — удивляется теперь уже хорошо знакомый голос бритого. — Их надо просто зажарить и съесть.       — Ох уж эти твои военные шуточки…              Перешагивая через вибрирующий в груди мандраж, я захожу сразу вслед за Эшем: вторжение в комнаты, полные малознакомых людей, — отдельный стресс для моей нервной системы. Вокруг начинают раздаваться многочисленные возгласы, связанные с нашим появлением, но у меня не получается сконцентрироваться ни на чем, кроме вопроса, куда мне деть свои руки и в какой угол встать. Только с тихой радостью отмечаю проскользнувшее в поле зрения отточено-милое личико Лизы, удивленно вскинувшей к нам глаза.              Эш обходит всех по кругу, с кем-то обмениваясь долгими приветствиями, кому-то просто кивая. Достигает наконец и кресла, где расположился бритый с сидящей у него на коленях спутницей, неохотно отвозившей меня в прошлый раз домой.              — Привет, Яш, — здоровается, и она тихо отвечает. — Привет, котенок, — обращается затем к бритому.       — Хуйца сосни, — говорит тот, даже не взглянув в ответ.       — Сосну попозже. — Эш целует девушку слева от них. — К сожалению, не твоего.              Бритый страдальчески кривит лицо.              — Гришу-уня! — Эш крепко жмет руку короткостриженому русоволосому парню с одутловатым лицом и берет его за плечи. — Давно не виделись!       — Да я же здесь все время, — отвечает тот с добродушным смехом, искристо улыбаясь маленькими глазами.       — Да меня-то здесь не было, Гриша, — Эш треплет теперь его по голове, — меня-то здесь не было!              Дойдя до конца, становится рядом со мной и немного неприятно вонзает мне пальцы в мышцы рядом с шеей и ключицу.              — Это Максим. Любить и не трогать. — Давит вниз, и я сажусь на принесенный долговязым Серегой раскладной стул.              Вновь раздается какофония голосов, за которой я не в состоянии уследить, и смутно знакомая девушка из дальнего угла машет мне рукой.       

***

      — Это Алёна, — заочно перезнакомив меня со всеми сидящими по правую от нас сторону, Эш легонько кивает теперь на девушку у противоположной стены, которая, заметив к себе внимание, показывает в ответ язык. — Она занимается дизайном помещений. И вроде бы делает это вполне неплохо. Если когда-нибудь ты захочешь… отдизайнить себе помещение, можешь обратиться к ней.       — Если в дизайн помещений входит решение вопроса, в какой угол лучше сложить кучу мусора, то да…              Эш переводит на меня взгляд и, с какой-то озадаченной улыбкой почесав бровь, отворачивается обратно, продолжая:       — С пушистыми волосами — это Карина. С ней ты можешь поговорить об операх, литературе, крепком пиве и проблемах российского общества. Ну и обо всех остальных вещах тоже. Рядом с ней… еще один Макс. Он хорошо играет в покер. Не играй с ним в покер. Еще он меня не любит, но умалчивает об этом.       — Почти как я, если убрать «не», — говорю шепотом.       — М-м? — Эш, не расслышав, наклоняет голову ко мне поближе.       — Не, ничего.       — А это Гриша, — переходит дальше. — Он не верит в то, что я гей. Он думает, мы все просто шутим. Да, Гриш? — повышает голос на последней фразе.       — А? — тот поворачивается и рассеянно улыбается.       — Да нет, Гриш, это на самом деле мой младший брат, с которым нас разделили в детстве, — говорит ему Эш, показывая на меня головой.              Еще некоторое время поулыбавшись, Гриша отмахивается и возвращается к разговору, от которого его отвлекли.              — Зачем ты издеваешься? — спрашиваю я Эша.       — Да я не издеваюсь, я просто стебу его чуть-чуть.       — Ты… знаешь кто… ты задира.       — «Задира»? — удивленно смеется.       — Ну, я не нашел лучшего аналога слова «булли».              Демонстрирует мне теперь лицо человека, которого незаслуженно оскорбили.              — Я не… — начинает говорить, но тут к нам подходит какой-то парень — невысокий и полноватый, в подтяжках поверх клетчатой рубашки — и встает рядом, убрав руки в карманы. Эш поднимает к нему голову.       — Ну че-че-че, пойдем обсудим одну вещь? — говорит парень, слегка дергаясь, как будто от нетерпения, и его густая кудрявая шевелюра покачивается в такт.       — Это Лёша, — представляет его Эш, и тот подает мне руку. — Он любит обсуждать вещи. Конечно, Лёсик, пойдем.              Встает, бросив мне короткое «не скучай, я вернусь», и выходит вместе с «Лёсиком» из комнаты.              Я делаю глубокий вдох. Ну вот и настал… самый страшный момент…              Стараясь не привлекать к себе внимания и выглядеть безобидным праздношатающимся, начинаю неспешно прогуливаться по квартире — сначала в сторону кухни. И сразу же судьба одаривает меня везением: Лиза стоит у окна, опираясь о столешницу, и медленно затягивается тонкой сигаретой. Из дополнительных препятствий имеется только сидящая на табуретке вторая девушка, с которой они о чем-то заливисто смеются. Не Таня, и я и этому уже счастлив.              — Привет. Еще раз… — говорю, когда они обе замечают мое появление.              Лиза лишь улыбается и вопросительно протягивает мне руку с разноцветными ноготками, между пальцами которой — сейчас, присмотревшись, я заметил — зажата вовсе и не сигарета, а, кажется, косяк с травой. Только теперь соотношу этот факт с царящим на кухне странным запахом.              — Не, спасибо, — отказываюсь. — Я на самом деле хотел с тобой поговорить на пару минут… если ты не занята.       — Давай, — улыбка сменяется серьезно-деловым выражением.       — Я бы тебе просто позвонил, — зачем-то начинаю оправдываться, — но у меня нет твоего номера, и ВКонтакте я тебя тоже не нашел. Поэтому пришлось тащить Влада сюда, — заканчиваю дебильной усмешкой.              Лиза хмурит тонкие коричневые брови.              — Ты сюда ради меня пришел? — удивленно переспрашивает. — Ну это ты прямо отлично выбрал день, потому что я здесь бываю не иначе, как по случайности.       — О, да, круто тогда, — всё более неуютно чувствую себя под взглядом двух пар непонимающих глаз.       — Тебе дать мой номер? — спрашивает Лиза ожидающим пояснений голосом.       — Ну, как хочешь. Я так-то просто хотел кое-что спросить и всё.       — Точно не будешь? — вновь протягивает мне самокрутку и после того, как я решительно мотаю головой, передает ее своей подруге.       — Слушай, ты знаешь, где жил раньше Влад с матерью? До того, как в армию пошел?              Лиза округляет глаза. Отрицательно вертит головой.              — Я с ним даже не была знакома тогда. А зачем тебе?       — Блин. Жаль. Ох, это долго объяснять… Короче, насколько я понял, у него на той квартире осталось много вещей, в том числе старые фотки, которые он так и не забрал, и я подумал, что-о-о… а вдруг они все еще там, и я бы спросил у текущих жильцов и, может быть, забрал бы для него…              Выслушав, Лиза вдруг издает пораженно-умиленный звук и, переглянувшись с подругой, спрашивает:       — Ты хочешь сделать ему сюрприз?       — Ну-у-у, наверное, типа того…       — О, это так ми-ило… Но прости, — делает расстроенную гримаску, — я не знаю ничего про ту квартиру.              Меняется вдруг на мгновение в лице, собираясь сказать что-то еще, но, как будто передумав, лишь вновь досадливо сжимает губы.              — Не могу тебе, к сожалению, помочь, — смотрит извиняющимся взглядом.       — Да не, ниче, придумаю что-нибудь, — навешиваю на лицо оптимистичное выражение. — Спасибо все равно. Только не говори ему, что я спрашивал, ладно?              Проводит сомкнутыми большим и указательным пальцами себе по губам, как будто запирая их на замок, и я, зачем-то кивнув, покидаю кухню.              Черт! А я ведь так на тебя надеялся! Получается, всё зря… или… не зря… Замедляю шаг, наблюдая в противоположном конце коридора бритого «Кису», копающегося в карманах висящей на вешалке куртки.              Н-нет… Или да?.. Нет, это плохая идея… Или не такая уж плохая? Удобный шанс… пока он один… пока не вернулся в комнату… Да он тоже может не знать… А может знать… А может знать и все равно послать… А-а-а, ну же, давай, решайся. Ах, почему я не стал пить текилу, когда мне предлагали?!              — Э-э… Н-никит, — оглядываюсь по сторонам на предмет наличия где-нибудь поблизости Эша. Но, кажется, всё спокойно.              Бритый на мгновение прекращает теребить куртку и упирает мне в лицо немигающий взгляд.              — Можно у тебя спросить одну вещь? — нерешительно продолжаю.       — Какую вещь? — Шрамы на щеке угрожающе двигаются, усиливая суровость, звучащую в его голосе.       — А ты… знал Влада до армии? — Не дождавшись ответа, пытаюсь объяснить: — Я просто хотел спросить, знаешь ли ты, где он тогда жил… потому что я хочу съездить на эту квартиру и узнать, не осталось ли там… его кое-каких старых вещей…       — Каких старых вещей? — недоумевающе морщится.       — Ну, в частности, там остались его альбомы с фотографиями… Вроде как…       — Альбомы… — отрешенно повторяет и продолжает истязать меня глазами. — Я одного не пойму… ты почему у меня-то спрашиваешь? Он забыл, где у него квартира была?       — Да нет, ну я не хочу, чтобы он знал, что я туда поеду. Это, типа… Ну, просто он не будет знать, и потом, типа, я ему передам, если вдруг там что-то сохранилось…       — И что, ты считаешь, что он будет этому рад? — спрашивает как будто насмешливо.       — Ну, не знаю… Почему бы и нет?              Бритый долго и подозрительно присматривается теперь к чему-то в моем лице, словно испытывая меня на соответствие каким-то своим требованиям.              — Эту квартиру, — начинает наконец говорить, размеренно и отчетливо артикулируя, — продали десять лет назад, если не больше. Может, перепродали еще миллион раз. Там ничего уже не сохранилось, — вертит головой, приподняв брови.       — Ну-у-у… как бы… Ну не сохранилось — так не сохранилось. Я бы все равно попытался.              Усмехается без улыбки сквозь приоткрытые губы, возвращается к куртке и вскоре достает из внутреннего кармана пачку сигарет.              — Белозерская, сорок девять, квартира сто двадцать. Удачи в потере времени.       — О. О, блин, спасибо большое! — восклицаю, судорожно пытаясь отчеканить в памяти адрес.       — Я смотрю, ты не воспринял то, что я тебе в прошлый раз сказал, — раздается, когда я уже готовлюсь побыстрее слинять теперь из коридора.       — Ну, учитывая, что ты мне не дал ни одного объяснения и я, считай, тебя не знаю…       — Да, видать, что-то знаешь, раз спрашиваешь у меня про квартиру. Ну, твое дело, — пожимает плечами, пока я стою и не могу сообразить, что ответить, и уходит сам в сторону кухни.              Проводив глазами широкую спину в сером свитере, я достаю телефон и быстро-быстро, не обращая внимания на опечатки, переношу полученную информацию в более надежное хранилище.       

***

      Изменчивая картинка на экране большого плазменного телевизора тускло освещает лицо Эша, играя цветом и тенью на гладкой коже. Смотреть на это лицо — спокойное, расслабленное и, кажется, еще более красивое сейчас, чем обычно — гораздо приятнее, чем на плохо прорисованного мужика из неизвестного мне шутера, пытающегося избавиться от налетающих на него со всех сторон озлобленных существ.              Парень с джойстиком издает раздосадованное рычание, когда его герой в который раз погибает под гнетом толпы монстров, и вновь терпеливо начинает проходить участок сначала.              Я прижимаюсь спиной к батарее, а локтем — к руке сидящего рядом со мной на полу Эша, не решаясь придвигаться ближе. Хоть в комнате достаточно темно и присутствует, кроме нас, всего лишь один, увлеченный происходящим на экране, зритель, более явное проявление чувств все равно не кажется мне комфортным.              — Ты знаешь… — говорю тихо, повернувшись к уху Эша, — если все, кроме Гриши, в курсе про твою ориентацию, то я просто пиздец как удивлен.       — Чему? — так же негромко спрашивает, не отрываясь от слежения за игрой.       — Это всё как-то… гораздо лучше, чем я думал.       — Ты имеешь в виду, что до меня никто не доебывается? — поворачивается наконец ко мне. — Я просто бью слишком больно.       — Ну нет, если бы в этом было дело, к тебе бы просто никто не подходил.       — Ну, в общем… — говорит после паузы, — оно и лучше, чем ты думал, и хуже, чем ты думал.       — Это как?              Эш не отвечает, наблюдая за очередной сценой ожесточенной виртуальной борьбы, и только когда герой вновь падает замертво, потерпев поражение, неторопливо говорит приглушенным голосом:       — На самом деле в России есть удивительно много людей, которым похеру… Или есть люди, которым в какой-то момент было не похеру… ну, в связи с привычными им общественными установками… в связи с каким-то живущим в их голове абстрактно-собирательным представлением о геях… Но когда они сталкиваются с конкретными людьми, а не с этой стереотипной абстракцией, они могут иногда изменить свои взгляды. Разумеется, на это уходит время…              — Я тебя не хочу здесь видеть.       — Ты меня не хочешь здесь видеть?       — Эй, парни, хорош. Ладно, Влад, не стоит… пойдем…       — Ты меня не хочешь здесь видеть, Серег? Почему?       — Сам знаешь, почему.       — С каких пор, блять, ты меня не хочешь видеть? Может, с тех пор, как я тебе передачки в изолятор таскал? Или, может, с тех пор, как я тебе блевоту твою с лица вытирал, пока ты валялся в отключке?       — Влад…       — А?! С каких пор, блять?! Посмотри мне в ебаные глаза и скажи!       — С тех пор, как ты с мужиками ебешься!       — Тебя, сука, ебет, с кем я ебусь? Я не ебусь с тобой, я не ебусь с твоим братом. С хуя ли ты мне предъявляешь вещи, которые тебя вообще не касаются?       — Ладно, Влад, пойдем… Эй…       — Я тебе говорю, куда хуй свой пихать? Я тебе говорю, как мне мерзко, что ты это тело пялишь, шмару, у которой портвейн из всех щелей вытекает?! Я тебе хоть раз что-то говорил?!       — За Алевтину — извинился сейчас же!       — Я извинюсь — прости меня, прости меня, Серег, пожалуйста. Прости меня, если ты любишь Алевтину, то не мое это блядское дело. А ты извинишься, Серег? А?! А, Серег?!        …иногда годы проходят, но в конце концов они привыкают. Не всегда без осадка, но привыкают…              Радостные победные выкрики заставляют меня непроизвольно посмотреть на экран, где грузится теперь следующий уровень с не менее устрашающей заставкой.              — И при этом есть удивительно много людей, которые искренне хотели бы тебя убить и расчленить, — вновь звучит размеренный голос Эша справа. — Просто за один этот факт. За один этот факт они ненавидят тебя так, как будто ты у них на глазах изнасиловал их пятилетнего сына.              Откидывает голову назад и продолжает:       — Впрочем, я не так уж и отличаюсь от них. Я ненавижу этих людей так же сильно, если не хуже. За один только факт их непробиваемой тупости. Поэтому из меня ужасный политик. И ужасный человек.       — Ты не ужасный человек, хватит уже, — тихонько толкаю его в бок. — И не говори, что я тебя просто плохо знаю.              Эш лениво усмехается и ничего не отвечает.              — Ты, кстати, в курсе, что уже почти целый месяц? — говорю, наклоняясь к нему поближе и рассматривая четко выровненные волоски щетины на его щеке.       — Что целый месяц?       — Ну, мы с тобой вместе…       — Всего месяц? — улыбается, развернув ко мне лицо, и недоверчиво сводит брови.       — А ты думал, сколько?       — Казалось, что больше… — говорит задумчиво и затем отталкивается спиной от стены. — Ну давай отметим тогда.       — У меня уже нечем, — поднимаю свою последнюю бутылку из-под пива, где на донышке бултыхается пена.       — Так пойдем купим.       — Уже одиннадцать… не продадут…       — Я знаю, где продадут, — решительно встает, и я поднимаюсь за ним.              Яркий свет в коридоре бьет в отвыкшие глаза, из кухни и другой комнаты доносятся пьяные разговоры и иногда громкий смех. Замечаю, что количество обуви и курток на тумбе уже значительно поубавилось.              Без труда найдя свои вещи и одевшись, ожидаю теперь Эша, которому длинный Серега, пошатываясь, передает из кошелька наличку и показывает на пальцах цифры — видимо, в литрах.              Наконец выходим в продуваемый сквозняком подъезд. Эш вызывает сразу оба имеющихся здесь лифта, но гудеть в движении почему-то начинает только один — и вряд ли это связано с какой-то умной системой распределения нагрузки. Вскоре механические створки разъезжаются, и мы заходим в просторную, ярко освещенную кабину, видимо, предназначенную для вмещения объемных грузов. Эш жмет на первый и, лишь только двери смыкаются обратно, резко притягивает меня к себе. От неожиданности я почти падаю на него, неловко хватаясь пальцами за кожаную куртку в районе его груди. Но Эш на такие мелочи внимания не обращает: поворачивается вместе со мной, вжимая меня спиной в самый угол, и целует, забрав мое лицо в свои ладони. Грубая ткань его обрезанных перчаток растирает мне щеки, а оголенные кончики пальцев мнут мочки моих ушей. Короткая щетина колет и царапает подбородок.              Сейчас он не аккуратный, не мучающий меня сдержанными дразнящими ласками, как обычно, а будто голодный, необузданный, сумасшедший. Так широко раскрывает рот, что у меня челюсть ноет, а наши языки соприкасаются почти всей поверхностью. Лишь когда лифт наконец доезжает вниз и останавливается, у меня первый раз получается вздохнуть. Дверь открывается, но Эш не двигается с места, не выпускает меня, сжимает мне шею сзади. И дверь захлопывается, не дождавшись.              — А у нас лифт… не закрывается… — шепчу в перерывах, когда он позволяет мне, — если в нем есть люди…       — Ездите в открытом лифте? — прерывисто дышит мне в губы.       — Что?..              Мой тонкий пуховик слишком толстый, занимает слишком много места между нами, и Эш расстегивает молнию, чуть не вырывает к себе мое тело. Целует, засасывает кожу на шее.              Лифт дергается, вновь начинает подниматься куда-то, противно дребезжит. Я не могу ни шевельнуться, ни остановиться, полностью поглощенный, подчиненный чужому телу.              — Влад… — не речь, а дрожащий стон.              Одной рукой отрывается, жмет по кнопкам, и лифт замирает. Обхватывает меня теперь вновь, еще сильнее, еще безумнее. И я готов завыть, принадлежать, отдать себя без возможности возврата, здесь и насовсем. Я обвиваю руками его шею, сжимаю как могу, чуть не запрыгиваю всем телом. Хочу вперед, хочу ближе, придавливаю его к двери. Протискиваюсь руками под кофту — его спина вся мокрая, — размазываю и втираю в кожу струйки пота. Он дышит громко, сбиваясь, упирается лицом мне в лицо и сдавливает мою голову растопыренными пальцами — как будто чуть отталкивая, как будто пытаясь не дать моим губам вновь к нему прикоснуться. Но я не могу — не могу не прикасаться, я целую снова, и снова, и…              — Ст… — выдыхает через широко раскрытый, влажно блестящий рот. — Стой…              Я не понимаю, ничего не понимаю, мозг твердит только два слова: «взять», «моё».              — А? — встречаюсь с ним взглядом, взгляд безумный. — Все нормально?       — Да… — еле слышу в его новом выдохе.              Карие глаза скрываются от меня под сомкнувшимися веками. Большой палец больно давит мне в щеку. Эш закрывает рот, чтобы сглотнуть, и вновь разводит губы, тяжело дыша.              — Макс…              Никогда… в жизни… никого так…              — Макс…       — Что? — не понимаю.       — Ничего… — шепчет. — Просто постой со мной…       — Я стою с тобой…              Слишком… Слишком много… Передоз… Не могу…              — Меня тошнит… — вырывается из моих рук, жмякает ладонью по красной кнопке «СТОП», лифт вновь гудит. Эш глубоко дышит.              Через несколько секунд чуть ли не вываливается на этаж, не обращая внимания на какого-то деда, ругающегося скрипучим голосом. Да я и сам не слышу, что тот говорит.              Дергает на себя деревянную дверь и выходит на балкон, я за ним; наваливается на перила.              — Эй! Не перегибайся так через край! — подхожу и хватаю его за плечо обеими руками.       — Да тут уже краев не осталось… — бормочет бессвязно.       — Блин… Ты вроде не так много выпил… — все еще опасливо держу его.       — Это не от этого…       — А от чего?       — Не знаю… — задирает голову вверх, шумно вбирая носом свежий холодный воздух. — Щас я приду в себя, подожди минутку.              И я жду, рядом, плотно в него вцепившись. Только когда он делает шаг назад, отпуская железную перекладину, я чуть ослабляю хват.              Он садится на корточки, оперевшись спиной о неровный камень стены, и я опускаюсь вместе с ним. Ограждение балкона полностью скрывает нас от внешнего мира, а внешний мир — от нас, оставляя для обозрения только две далекие звезды, сверкающие в темном небе.              — Извини, ты меня немного сломал, — нарушает наконец молчание Эш.       — Я? — непонятливо улыбаюсь. — Как?              Переводит на меня взгляд, складывая губы в легкую улыбку, и вновь отворачивается, ничего не ответив.              — Я был чересчур страстным для твоего почтенного возраста?              Улыбка ширится, наполняется так непривычным его лицу мягким теплом. Он вдруг подтягивает мою голову к своему плечу и прикладывается щекой, а затем губами к моим волосам. Дышит ровно и медленно, и я, почувствовав отчего-то странное свербение в носу, крепко обхватываю его руками…              Забравшись на крышу, под светом луны, блевал он от счастья среди тишины… Дожили, блин.       

***

      Ветер завывает сквозь щели неплотно прикрытой деревянной двери, забирается под куртку, проникает к коже через мелкую вязь шерстяного свитера. Ничего сейчас не имеет значения.              — Эй… Ты трясешься. — Согревавшее меня тело Эша начинает шевелиться, бунтовать против покоя и умиротворенности, расталкивать меня. — Макс.       — Ну нет, все нормально… Мне не холодно, — сопротивляюсь, хочу остаться здесь навсегда.       — Ну-ка вставай, — поднимается и тащит меня за собой.              Встряхиваюсь, глядя в строгие глаза напротив и чуть повыше. Ветер обдает новым ледяным порывом, и я застегиваю наконец куртку.              — Давай, давай, еще успеешь наморозиться, пока дойдем, — подталкивает меня к выходу на лестничную площадку.       — Может, просто поедем домой уже? Ну, в смысле, к тебе, — поправляюсь.       — Устал?       — Ну да, я бы просто лег на тебя и заснул. Где-нибудь, где безветренно.       — Удобно придумал, — оценивающе двигает бровями. — Н-ну, хорошо, пойдем попрощаемся тогда. И деньги надо вернуть… — добавляет сам с собой.              Не испытывая сильного желания с кем-то прощаться, все-таки поднимаюсь вместе с Эшем в квартиру, жму несколько рук, старательно киваю куда-то в пространство и наконец вновь оказываюсь на воле. Поездка вниз в этот раз проходит быстрее и цивильнее, и вот мы уже на первом этаже, а я — в предвкушении уютного теплого такси, подсмотренного мной на экране телефона Эша.              К лифту навстречу нам проходят трое: два рослых парня в кожанках и девушка в синтепоновой куртке и платке — Эш отчего-то странно прищуривается и как будто даже замедляет шаг, вглядываясь в ее лицо, но та лишь сосредоточенно смотрит вперед.              — Только не надо туда заходить, их там много, просто позови, чтоб вышел в подъезд, — раздается уже у нас за спиной ее голос, и три пары ног звучно шагают в лифт.       — Ульян, я знаю, бля, что делать, без женских советов, — отвечает какой-то из парней, а Эш вдруг резко тормозит.              Обращаю к нему удивленное лицо и успеваю только заметить его широко округлившиеся глаза, как он уже разворачивается и быстро шагает обратно в сторону лифта.              — Ты куда? — непонимающе восклицаю.              Эш не отвечает — ставит ногу в проем не успевших закрыться дверей, и те, с недовольством пожевав массивный черный ботинок, вновь разъезжаются. Я подаюсь за ним.              — Не заходи, — преграждающе поднимает мне навстречу палец, когда я появляюсь в проеме, однако смотрит вовсе не на меня, а в другой конец длинного лифта, где стоит давешняя девушка.              Делаю шаг внутрь.              — Я тебе сказал, не заходи, — все еще не отрывает от нее взгляда. Двое парней, как будто приготовившись к чему-то, тоже насупились.       — Че происходит? — спрашиваю я Эша, но вновь безрезультатно.              Лифт начинает подниматься.              — Ульян, куда собралась? — обращается Эш, спустя несколько долгих мгновений, к девушке.       — Это кто? — кивая на него, подает голос один из парней — ближний к нам, с всклокоченными вокруг залысин волосами. — Это он?       — Не, дружок его. — Девушка, стоявшая все это время с каменным лицом, теперь усмехается, скрестив руки на груди.       — У меня с тобой проблем нет, — всклокоченный выступает вперед от стены и становится лицом к Эшу. — Так что не влезай в это.       — Мне глубоко безразлично всё связанное с твоими проблемами, — говорит Эш, все еще смотря в другой конец. — Что ты там забыла, Ульян?       — Тебе какое дело? — выкрикивает девушка. — Меня пригласили.       — Кто тебя пригласил?       — Ты хочешь с моей телкой поговорить? — парень делает угрожающий шаг ближе. — Ты со мной говорить будешь, понял?       — Слушай, привет-из-девяностых, — Эш наконец переводит на него взгляд, — завали, пожалуйста, ебало и не дергайся в мою сторону. С телками я без твоего посредничества умею разговаривать.       — Че ты сказал?! — резко подается вперед — и от завывшего чувства опасности у меня сводит живот и цепенеют мышцы. Выкидывает руку в направлении воротника куртки Эша, в попытке, видимо, схватить и притянуть к себе, но Эш как будто накладывает ладонь поверх — легким и мимолетным движением — и тот с резким криком вдруг пригибается, падает на одно колено, воет, не пытаясь даже высвободиться.       — Я сказал, во-первых, не трогай меня руками, падла, — глухой, незнакомый рык. — Во-вторых, умерь свой тон.       — Пусти его! — визжит девушка из другого конца лифта.       — Ближе не подходи, он без кисти останется, — снова железный, неслышанный мной прежде голос Эша, обращенный к подобравшемуся второму парню.              Тот замирает, но рукой плавно лезет в карман. Лифт наконец останавливается на двадцать пятом.              — Выйди, Макс! Выйди, ты мне мешаешь! — одним звуком вышвыривает меня наружу.              Дверь передо мной начинает закрываться, и второй кидается вперед, а первый с новым вскриком окончательно отваливается к стене; что-то звонко падает, и прежде чем полоска проема полностью исчезает, я успеваю только увидеть, как мимо проносится запрокинутое к потолку чужое лицо и ладонь в черной перчатке на нем. Раздается грохот, лифт двигается вниз.              Бестолково нажимаю на все кнопки — второй так и не работает — и застываю, мысленно дергаясь то в сторону квартиры, чтобы позвать на помощь, то в сторону лестницы, чтобы быстрее догнать чертов лифт. Мысли мечутся в панике, и ноги наконец несутся к ступенькам. Перепрыгиваю через пол-лестницы, не считая пролеты; спустя несколько, начинает кружиться голова. Перебираю руками по перилам, чтобы не упасть, не останавливаюсь. Проходит вечность, пока добираюсь до первого. На этаже никого, лифт больше не гудит; выскакиваю из подъезда и чуть не влетаю Эшу в спину.              На ступеньках крыльца сидит парень — тот, всклокоченный, кажется — что-то тихо бормочет, подвывает.              — Ты мне руку сломал… руку сломал… — вычленяю, прислушиваясь.              Второй рядом с крыльцом, на корточках — одной ладонью опирается о землю, другой держится за опущенное вниз лицо.              — Я ментов щас вызову! — надрывается девица в платке.       — Нет, ты щас заберешь своих дворняг и уйдешь, — отвечает ей Эш, — и в следующий раз, когда я тебя увижу хоть в километре от него, тебе уже не так повезет.              Я отхожу чуть в сторону, пытаясь восстановить дыхание, оглядываю Эша с головы до ног — вроде целый.              — А вызовешь ментов — твои же дворняги и сядут, — добавляет он равнодушно. — Впрочем, может быть, они и так сядут, я еще не решил.              Девица всё стоит, как будто в бешенстве покачиваясь, не отступает и не приближается.              — Чмо бесполезное! — орет вдруг, сделав шаг и нагнувшись к сидящему на ступеньках сжимающему свою руку парню, взмахивает сумкой и, шаркая по асфальту каблуками, начинает удаляться.              — Руку сломал… — продолжает повторять парень.              Эш присаживается рядом с ним на корточки, и тот судорожно пытается отодвинуться, не дать к себе приблизиться.              — Сиди смирно! — вновь звериный рык, и парень замирает. На первом этаже, слева от нас, включается свет.              Эш делает какое-то резкое движение — парень коротко вскрикивает и начинает скулить, но вскоре затихает.              — Все нормально с твоей рукой, — Эш с силой хлопает его по плечу и встает. — Зайдете обратно — сами не выйдете, — бросает негромко в их сторону.              В этот момент подъездная дверь, запищав домофоном, открывается, и на пороге появляется здоровенный пузатый мужик в тренировочном костюме.              — Что за шум? — гаркает, как будто бы поддато.       — Уже расходимся, — отвечает Эш, подходя.       — Куда? — рявкает мужик, загораживая проход. — Наш?       — Что? — Эш слабо задирает брови.       — С нашего подъезда?       — С вашего.       — Кто такие? — кивает мужик на все еще скрюченно сидящих парней.       — Не знаю их. И вам лучше не знать. Разрешите пройти, пожалуйста.              Несколько секунд подумав, мужик выходит вперед, открывая дверь шире; Эш жестом подзывает меня, подталкивает в подъезд и заходит следом.              — Ты в порядке? — спрашиваю почему-то громким шепотом. — Что это было, блин?!       — Да, я в порядке, — отвечает только на первый вопрос и вызывает злосчастный лифт.              Тот уехать никуда не успел, и двери сразу же размыкаются, сопровождая свое движение уже нервирующим мой слух скрежетом. Мы заходим в кабину; на затоптанном грязными следами полу валяется что-то металлическое, блестящее. Присматриваюсь внимательнее: складной нож. Эш двигает его ногой к щели в полу между дверями, пока тот не проваливается в шахту.              — Это их? — спрашиваю.       — Ну я такое говно не ношу, — презрительно отвечает Эш. — Ты видишь, он его даже открыть не смог.       — Не смог или не пытался?       — Не успел.              Пузатый мужик теперь тоже появляется на площадке, неспешно вразвалочку проходится, обшаривает нас подозрительным взглядом.              — С какой квартиры? А?! — вновь рявкает командирским голосом.       — С большой, трехкомнатной, — отвечает Эш, и мы скрываемся за створками.              Подстегнутый моей взбудораженной фантазией мозг уже представляет, как пузатый в гневе бросается к лифту, и я готовлюсь услышать яростную долбежку гигантских кулаков, оставляющих на створках устрашающие вмятины; однако все тихо.              — Я ценю, что ты… не хотел меня оставлять, или я не знаю, что ты хотел, — Эш обращается теперь ко мне. — Но, пожалуйста, если возникают какие-то подобные ситуации, просто делай, что я тебе говорю.              Я молчу, просверливая его глазами. Не хочу больше никаких «подобных ситуаций».              — Куда мы едем опять вообще? — спрашиваю, когда мы уже почти наверху.       — Кое с кем поговорю, и пойдем.              Открывают только после третьего звонка, не Серега — какой-то другой не запомненный мной парень; впускает нас с удивлением.              — Забыл, что ли, че? — спрашивает.       — Забыл, — отвечает Эш, проходя.              Делает три шага к комнате и останавливается, не переступая порога, смотрит внутрь. Коротко подзывает к себе кого-то двумя пальцами. И только спустя десяток секунд в коридор выходит нахмурившийся бритый.              — Ты снова спишь с этой шалавой? — встречает его Эш приглушенным вопросом.       — Че? — вскидывает тот брови.       — Мне погромче сказать? — заботливо спрашивает Эш.       — Ты о ком вообще? — бритый плещется раздражением.       — А сколько их у тебя сейчас? — Эш любопытно прищуривается.              Бритый хватает его за плечо и тащит в сторону от проема, так что они теперь оказываются совсем рядом со мной.              — Че ты несешь? — продолжает допрашивать, скользнув по мне недовольным взглядом. — О ком ты, блять?       — Я о психотичке-Ульяне, которую я только что выставил из подъезда, — отвечает Эш и язвительно добавляет: — Но, кто знает, может, она настолько тупа, что уже поднимается обратно.              Лицо бритого на глазах меняется, агрессивное выражение сходит.              — Хули ей надо? — озадаченно спрашивает и медленно отнимает руку от Эша.       — Ты мне скажи, хули ей надо. Она аж двух имбецилов привела поговорить с тобой.       — Чего, блять? — сводит брови. — Я не знаю, я ее не видел уже хер знает сколько, и тем более я с ней не сплю.       — Ой, ты не мне пизди.       — Да нах мне надо тебе пиздить? — снова распаляется бритый.              Эш нетерпеливо пробегается глазами из стороны в сторону, качнув головой.              — В общем, — говорит утомленно, — мне похуй. Возможно, она затаила на твою кобелиную душу давнюю обиду. Просто разберись с этим говном, пока Яшенька с ней не познакомилась.              Бритый, ничего не отвечая и еще несколько секунд поиграв с Эшем в гляделки, разворачивается и направляется обратно к комнате.              — И ты знаешь, кто тебя ей сдал? — чуть повышает голос Эш ему вслед.              Бритый оглядывается, стоит так некоторое время, затем на секунду закрывает глаза и досадливо морщит лицо. Уходит.       

***

      Перебираю в темноте мягкие короткие волосы на затылке Эша. Его спина и плечи равномерно вздымаются и опускаются под моей рукой, и так же равномерно и непрерывно в моей голове сменяется череда противоречивых впечатлений от сегодняшнего дня.              — Почему ты назвал его котенком? — тихо спрашиваю, лицом подобравшись к нему поближе.              В ответ молчание, и, решив, что он уже спит, я плавно сползаю пальцами ниже по его шее и затихаю. Но вскоре все-таки звучит неразборчивый, примятый подушкой голос:       — О боже, пожалуйста, не говори мне, что ты ревнуешь.       — Ну… Кажется, нет. Ну просто он еще у тебя в телефоне записан как «Киса».              Заворошился под моей рукой; приподнимается и поворачивает ко мне голову:       — Откуда ты знаешь, как у меня кто записан?       — Просто заметил, когда мы в Рыбинск ехали… Да, я следил за твоими телефонными звонками. И расстроился, что у тебя есть какая-то киса.              Выдыхает и ложится щекой на подушку.       — Балбес ты… — умиротворенно произносит.       — Чего? Сам ты балбес.       — Это г-г-г… — зевает и вновь отворачивается на другую сторону. — Это просто ник. У него был ник. В чатике…       — В каком чатике?       — В каком-каком… ну вот в те времена, когда ты играл с кубиками и погремушками… у нас не было всяких твиттеров, инстаграмов и фейсбуков, а были чатики…       — И у него был ник «Киса»?              Ответ вновь приходит спустя долгую паузу:       — «Револьвер Оцелот».              — Баранья башка, хорош разлеживаться. Брыльцов уже мяч вынес.       — Ты уж определись — «кис-кис» или «баранья башка».       — Давай, давай, и мамка моя щас придет, пизды нам даст.       — Да встаю…       — Ах-хах! Ты овцекот, во.       — Чего, бля?       — Ах-ха-ха, овцелот. Ах-ха-ха-ха, Револьвер Овц…. ха-ха-ха-ха-ха… Револьвер Овцеко-от!       — Вот эт тя разъебало… Заканчивай с тяжеленькими, чувак.              — Странное сочетание слов… — шепчу, утыкаясь теперь ему в волосы носом.       — Ты че, в «Метал Гир» не играл?       — Нет.       — Неважно…       — То есть, типа, потому что «оцелот»?       — Бинго, — отвечает через десять секунд.       — Кто он вообще? — спрашиваю тоже чуть погодя.       — Кто?..       — Ну да, кто? Почему ты из-за этой девушки так сегодня… переживал?       — Никто… — бормочет сонно. — Просто человек, который очень плохо разбирается в женщинах…       — Нет, я имею в виду, кто он для тебя?              Ответ не приходит теперь ни через десять, ни через двадцать секунд, ни через полминуты.              — Влад?..              Чужое дыхание становится чуть громче, чуть монотоннее. Я отворачиваюсь на другой бок и тоже закрываю глаза.       

***

      — Никит, ты собираешься, как девочка… Долго еще? Я жду.       — Ща, Ларис, пять сек. Да, кстати, слушай, насчет завтра и выходных — у меня не получится, давай перенесем всё.       — Перенесем? Ты хочешь сказать, давай перенесем всё в третий раз?       — Извини. У Влада там какое-то стремное семейное мероприятие образовалось, мне надо с ним слетать.       — У Влада? Да ты что? Какое же мероприятие?       — Ну встреча. С мачехой и т.д.       — И что, он не сможет без тебя со своими родственниками встретиться? Вроде большой мальчик.       — Ларис, я здесь, если что, можешь у меня спросить.       — Ты не сможешь без него со своими родственниками встретиться?       — Я смогу, но если Никита хочет полететь со мной, я не вижу причин отказываться.       — А. Так «надо», Никит, или просто хочешь?       — Блин, Ларис, я считаю это нужным, окей?       — М-м-м. А знаешь, что считаю я? Я считаю, что тебе пора бы уже избавляться от клейма на твоей заднице по имени Влад.       — Воу, воу, полегче…       — Клейма на моей заднице?..       — А что, для тебя это как-то по-другому выглядит?              Ну началось…              — Клейма на моей заднице?! Знаешь, что я тебе скажу, Ларис?       — Очень хочу послушать, скажи.       — Влад — это человек один на миллиард…              О-о-ох…              — …может даже на семь миллиардов. Он исключителен абсолютно во всем. То, что он вообще мне встретился, мне блять, Никитке с третьего подъезда, иногда не укладывается в моей голове. Он открыл для меня жизнь, о которой я не мог и мечтать, и он сохранил мне мою жизнь столько раз, сколько я не считаю уже. Для меня не будет иметь значения, что мир сгорит, если он будет рядом. И для меня не будет иметь значения ни одна вещь в этом мире, если не будет его. Я сделаю ради него что угодно, и я в любой момент уверен, что он сделает что угодно ради меня. Это не клеймо на моей заднице, это моя духовная вселенная! Предложение избавляться от нее звучит для меня настолько же абсурдно, насколько и оскорбительно.       — М-м-м… Хорошо, я поняла.              Фейс… палм… палм… фейс… фейс… палм… дверь… хлоп.              — Ну что ты сидишь башкой своей трясешь?       — Не, ничего… Просто, боюсь, твой подход к отношениям с девушками немного неправильный… Ну, так, самую малость.       — Да иди на хуй ты. Что ты вообще знаешь об отношениях с девушками?