Шрамы

      Изуку давно перестал считать шрамы.       Смысла в этом никакого, новые появляются быстрее, чем успевают затянуться старые. Это превратилось в дурную бесконечность: Изуку мгновенно узнают в больницах всех крупных городов, причём не как героя Деку, а как «господи, опять вы?!».       Изуку сам себе кажется штопанным-перештопанным, собранным из кусков. Нет, конечно, цель оправдывает средства, он спасает чужие жизни, пусть даже ценой собственной… Ладно, допустим, ценой не жизни, а здоровья. Запасы которого совсем не бесконечны. Айзава-сенсей устраивает выволочку всякий раз, как они видятся на встрече выпускников. А если случается пересечься по работе — то и чаще.       За безрассудность Изуку не упрекал только ленивый. Хоть это и не безрассудность вовсе, а вынужденная мера: будь у него менее травматичные альтернативы — воспользовался бы, он же не враг себе, не идиот и не самоубийца. Что бы там ни ворчали старые друзья, учителя и сайдкики.       Усталость накапливается снежным комом, тянет вниз по склону, к подножию. Нарастает слой за слоем, становится всё тяжелее — ядовитая, свинцовая, тусклая.       Но у Изуку есть причины хотя бы пытаться стряхивать с себя эту усталость. Их даже немало, и одной из них почти никогда нет дома.       Квартира встречает Изуку тишиной и запахом пыли. Кажется, здесь никого не было не меньше недели.       Вот поэтому они и не держат даже кактусы.       Изуку не включает свет в коридоре. Наощупь разувается, добирается до ванной, приводит себя в условное подобие порядка — в мешках под глазами можно уместить весь прошлый год, — оставляет футболку с джинсами на краю пустой бельевой корзины. Утром решит: в стирку их или пусть живут. Почти ползёт до кровати.       Это место можно назвать «домом» только с очень большой натяжкой. Почти необжитая за три года, студия служит скорее берлогой — упасть, поспать, убежать. Изуку не теряет надежды когда-нибудь превратить «берлогу» в «гнёздышко», но для этого здесь нужно жить, а не только изредка ночевать, а для этого нужно, чтобы работа не занимала девяносто процентов времени, а для этого…       Шото тоже приходит ночевать нечасто. Но сегодня-завтра обещал быть. Изуку очень на это надеется.       Времени на отдых всегда не хватает, поэтому у них нет традиции дожидаться возвращения друг друга, если уж выпадает возможность вернуться домой в один день. Сон слишком в дефиците.       Дверной замок щёлкает незадолго до рассвета. Звук негромкий, но в сонной тишине привыкшей к запустению квартиры кажется оглушительным. Парой секунд позже щёлкает выключатель. Изуку вскакивает на ноги, даже не запутавшись в простыне, подслеповато щурится. Расслабляется, узнав звук шагов — неровный, Шото уже второй год прихрамывает на левую ногу.       Радость перевешивает усталость.       — С возвращением, — намотав простыню на манер тоги, Изуку выползает в коридор, улыбается, старательно сдерживая зевок. Они не виделись две недели, видеозвонки не в счёт.       — Я дома, — отзывается Шото, убирая кеды на полку для обуви. Сперва свои, затем — неаккуратно брошенные кеды Изуку. Поддержание порядка и даже какого-то уюта всегда давалось Шото куда лучше. В те дни, когда у них обоих выдавался выходной, их квартирка почти ощущалась домом.       Шото выпрямляется во весь рост — довольно внушительный, почти не уступающий Старателю. Прищуривается, зажимает выключатель, повышая яркость до максимума — теперь щуриться приходится уже Изуку, и отнюдь не для того, чтобы что-то разглядеть, а чтобы банально не ослепнуть. Зато Шото разглядывает. Его.       Некоторые вещи не меняются никогда.       — Ничего нового, — Изуку мягко смеётся. — В этот раз меня даже не подбили. Целая партия — «мимо».       Шото это не успокаивает.       — Уверен, что ни одного «ранил»?       — И абсолютно точно ни одного «убил», — Изуку вешает простыню на руку, поворачивается к Шото спиной, затем снова лицом, предлагая убедиться.       Тонкий порез чуть ниже плеча Шото замечает сразу — осторожно касается кожи самыми кончиками пальцев, смотрит пристально, цепко. С укором.       — Уже подлечили, — Изуку опускает взгляд. Шото всегда замечает такие вещи, пора бы уже привыкнуть, что все эти ребяческие попытки напустить браваду с ним не срабатывают. — Ничего серьёзного, правда. Совсем поверхностно зацепило, на излёте — оно даже без лечения затянулось бы за неделю. Не веришь — могу показать выписку от доктора Иясу, там мелочь!       Шото продолжает сверлить его этим своим испытывающим взглядом ещё несколько секунд, наверняка стараясь убедиться, что не упустил ещё какую-нибудь не-мелочь. Изуку почти физически чувствует, как его ощупывают — осторожно, деликатно, но от того не менее дотошно, с пристрастностью медкомиссии. Шото осматривает его предельно тщательно, не находит никаких новых травм и только тогда обнимает — порывисто и крепко. Зарывается носом в волосы, шумно выдыхает.       — Я скучал, — тёплое дыхание щекотно оседает на коже. Из них двоих именно Шото всегда говорит прямо, не стесняясь. Изуку тоже стыдиться нечего, они даже не особо скрывают отношения от общественности — вовсе не скрывают, раз уж на то пошло, просто держатся в рамках приличий, — но отчего-то ему неизменно тяжело выдавить из себя хоть что-то… сентиментальное, что ли.       Изуку осторожно обнимает его в ответ — не успел убедиться, были ли травмы, а Шото в этом плане даже более скрытный, чем он сам. Они оба — идиоты, старающиеся лишний раз друг друга не напрягать, и оттого нервничают ещё сильнее.       От одежды Шото пахнет дымом и гарью.       Нет, не от одежды — от него самого. Этот запах въелся в кожу и волосы, горьковатый и тяжёлый. Не как обычно бывает после долгого использования причуды. Были жертвы.       — Спать? — предлагает Изуку. — Тебе точно нужно отдохнуть. Всё утром.       Шото не возражает, кивает только. Отпускает не сразу, неохотно — держится, как коала, — и Изуку приходится почти заталкивать его в ванную. Когда он приходит в спальню и ныряет под простыню рядом с Изуку — чёлка у него влажная и смешно топорщится, это заметно даже в темноте.       — Спим до победного? — невнятно бормочет Изуку, притягивая Шото ближе. Кожа у него очень горячая, как обычно бывает после переработок, и спать в обнимку с такой грелкой — сомнительное удовольствие для начала лета, но руки у Изуку всегда мёрзнут, поэтому ему в самый раз. Ответное бормотание ещё менее разборчивое, но абсолютно точно одобрительное.       Будильник они единодушно не ставят.

***

      Изуку, вопреки обыкновенному, просыпается первым. Долго смотрит в потолок, пытаясь осознать, не снятся ли ему стеклянный плафон с почившими в нём мошками, увешанные плакатами стены и Шото. На поверку оказывается, что как минимум Шото вполне материальный, живой, дышит с присвистом и уже отлежал ему левую руку.       Вставать не хочется, и Изуку, стараясь не потревожить сопящего слева Шото, ёрзает, поворачивается к нему лицом. Разглядывает пристально, внимательно, насколько это возможно в тусклых полосках света, пробивающегося сквозь опущенные жалюзи. Пытается выискать изменения с последней встречи.       У Шото между бровями залегла тревожная складка, а под глазами — густые тени, аккурат под цвет костюма.       Несмешная шутка.       Слева прибавилось ожогов. Лёгкие, сойдут в течение недели. Явно нанесённые собственной причудой. Вернее, чрезмерным использованием — в последние месяцы такое происходит всё чаще. Шото говорит, что чем дальше — тем более высокие температуры он в состоянии выдерживать, но костюм уже не справляется, приходится почти с нуля восстанавливать его после каждого серьёзного боя…       Их маленькая негласная договорённость — не переступать порог квартиры в геройском костюме. Это просто попытка оставить работу за дверью. Хотя бы на редкие часы отдыха.       Чтобы не давать друг другу ещё больше поводов для беспокойства.       За дверью они стараются оставить не только и не столько работу, но и усталость, боль, страхи. И чужие, и свои. Оставить их красными разводами на полу душевой в геройском агентстве, обугленными пятнами на сданном в срочную починку костюме, резкими росчерками на бесконечных листах отчётов. Где угодно, чем угодно, но не тащить всё это в квартирку, которая никак не станет их домом. Потому что не может быть домом место, в котором почти не бываешь, но квартирка в паре кварталов от центра Шизуоки хотя бы кажется безопасной, и уже этим ценна.       Вот только дело далеко не в костюме.       Шото даже во сне выглядит встревоженным и напряжённым. Изуку проводит пальцем по его переносице, без особой надежды пытаясь стереть складку между бровями. Не работает — Шото только хмурится ещё сильнее и бормочет что-то невнятное. Он и в относительно спокойное время часто говорит во сне, а сейчас с ним и вовсе можно было бы вести многочасовые беседы, если бы была возможность тратить время на такие глупости вместо драгоценного отдыха.       Шото всегда так беспокоится о каждой его… ладно, не царапине, но каждой мало-мальски серьёзной травме. А ведь у него самого шрамов не меньше. И они точно разнообразнее. Изуку осторожно касается их свободной рукой. Всех форм, размеров и мастей — ожоги, резаные, колотые и рваные раны, пятна кислоты, фигуры Лихтенберга на правой руке и плече. Иногда Шото грустно шутит, что ему не светят фотосессии для фитнес-журналов и сколь-либо открытый костюм даже в самую безжалостную жару, это удовольствие придётся оставить Киришиме.       Изуку такое тоже не должно светить, но его всё равно приглашают. Шото чаще предлагают съёмки, где нужно «торговать лицом». Было много печальных охов-вздохов от фотографа и визажистов, когда обнаружилось, что даже пара расстёгнутых пуговиц на рубашке сразу добавляет необходимость в куда более долгой и тщательной ретуши. Фанатских страданий было ещё больше.       Изуку чувствует под ладонью тёмную извивающуюся полосу, начинающуюся от самых ключиц — память о почти развороченной грудной клетке. Их первый серьёзный, почти фатальный провал.       Вспоминать до сих пор больно, хотя прошло уже почти пять лет.       Шото куда безрассуднее него. Но беспокоится почему-то именно он — о каждом новом шраме. Он же напоминает о плановых осмотрах у ортопеда, требует хотя бы изредка брать выходные, добавлять дополнительную защиту к костюму. Изуку уже шестой год не может загнать Шото даже к офтальмологу. Не то чтобы не старался — просто всякий раз, стоит ему поднять эту тему, Шото вспоминает о целом ворохе вещей, которые его беспокоят относительно самого Изуку, и цикл взаимного беспокойства замыкается.       Шото шуршит простынями, потягиваясь, и спутавшиеся за ночь волосы кажутся розовыми, падают на глаза и рассыпаются по подушке пёстрой градацией от белого до тёмно-красного, почти малинового.       — Доброе утро, — Шото прижимается щекой к его ладони, жмурится совсем по-кошачьи. Изуку скучал по таким пробуждениям. По таким моментам. Когда можно никуда не спешить, никого не спасать, не ловить, не убивать… Допустим, последнее приходится делать нечасто, но прецеденты уже были.       Изуку совершенно не возражает, когда Шото, коротко мазнув губами по его щеке, одним плавным движением седлает его бёдра. Только озадаченно моргает, потому что Шото, вопреки ожиданиям, берёт его за руку и принимается с привычной своей тщательностью ощупывать каждый палец.       — Вдруг что-то пропустил, когда пришёл, — очень серьёзно говорит Шото, перехватив его вопросительный взгляд. И Изуку просто смиряется — для Шото такие «осмотры» не просто важны, а почти жизненно необходимы — для хоть какого-то душевного спокойствия.       Шото осторожно сжимает его ладонь. Подушечкой большого пальца поглаживает так и не ставшие привычными шрамы — самые первые, памятные. Поднимается выше — к локтю, к плечу, к шее. Касается каждой отметины на коже, шевелит губами, будто бы беззвучно комментируя.       Изуку неизменно странно от этих прикосновений. Сам он без нужды старается не смотреть и не прикасаться к усыпавшим кожу пятнам и полосам. Будто это что-то постыдное.       Шрамы на руках оставлены его собственной причудой. Остальные — чужими. Стоило замешкаться, сделать неверный шаг, промахнуться — расплата наступала мгновенно и болезненно, оставаясь очередной меткой на память.       Шото обводит контур большого ожога на шее, замирает — его пальцы лежат на сонной артерии, и от этого Изуку особенно отчётливо ощущает биение собственного пульса.       — Тебе неприятно? — тихо спрашивает Изуку, будто боясь спугнуть какую-то особую магию момента: для Шото эти осмотры сродни ритуалу. И крупно вздрагивает, когда Шото нависает над ним, смотрит пристально и цепко. С лёгким нажимом проводит ладонью по изрытой шрамами коже — медленно, чутко.       — Эти шрамы — часть тебя, — Шото наклоняется ещё ниже, его губы тепло и щекотно мажут по изуродованной шее. — Как ты можешь быть мне неприятен?       Они видятся так редко, что иногда Изуку забывает, насколько с Шото легко. Шото всякий раз ему напоминает.       Жизненная несправедливость — Шото избегает прикосновений к собственным шрамам, особенно к ожогу на лице. Сильнее, чем Изуку, от этого страдают только визажисты.       Шото продолжает беззвучно шевелить губами, и это выглядит одновременно забавно и почти жутковато, усугубляя сходство с ритуалом. Изуку хотел бы пошутить на тему жертвоприношения девственниц, но кокетничать тут не перед кем.       — Что ты делаешь? — всё-таки спрашивает Изуку, когда его попытки читать по губам терпят крах. Разобрать удаётся только «Эсуха», «Уэран», «Хадома» и ещё пару городов.       — Читаю, — Шото ведёт ладонью по его груди. — Шрамами записывают историю, ты не знал?       — Ты делаешь это при каждой встрече, — Изуку не отстраняется, только втягивает живот от лёгкого, почти невесомого прикосновения прохладных пальцев. — Тебе не наскучило читать одно и то же?       — Не наскучит никогда. На тебе каждую неделю что-то новое, — это звучит как упрёк. Это наверняка упрёк.       — Ну… Периодическое издание? — смешок получается нервным. — Зато какие занимательные мемуары, если когда-нибудь захочу издать автобиографию — достаточно будет свериться с медкартой, чтобы ничего не забыть… Что думаешь?       Шутки у Изуку всегда получаются так себе, но Шото всё равно улыбается. У него тоже своеобразное чувство юмора, Изуку даже не всегда понимает, когда Шото шутит, поэтому индикатором зачастую служит постное лицо и демонстративно-обиженное «смейся».       …и всё же, его собственная причуда оставляет самые яркие следы. С каждым годом всё реже, но проблемы всё равно бывают, и Изуку уже в лицо, по имени, характеру, привычкам и манере разговора знает всех своих предшественников, с которыми разве что на брудершафт не пьёт в глубинах собственного сознания.       Шото не в курсе. Изуку не лезет в те семейные перипетии, делиться которыми Шото не готов или не считает нужным, а Шото не лезет в то, что связано с его причудой. Ещё одна их негласная договорённость, которую они оба свято соблюдают, без обид и упрёков в недоверии.       Но сегодня у них первый за очень долгое время совместный выходной, который не хочется тратить на мрачные мысли. Хочется отдохнуть, отлежаться, наверстать общение за последние недели, хотя бы до утра забыть о творящемся беспределе, которому не видно ни конца, ни края. Нет, конечно, всё рано или поздно закончится, победой одной из сторон, смертью от естественных или неестественных причин, падением метеорита, но…       — Когда всё это закончится — возьмём отпуск, — нарушает тишину Шото. Изуку смотрит на него с нескрываемым удивлением, почти убаюканный деликатными прикосновениями. Он ведь ничего не говорил вслух, верно? — Давно уже стоило бы… Куда бы ты поехал? Или, может, стоило бы просто отдохнуть и, не знаю… обжить это место, что ли…       Дело, наверное, не в самой квартире, не в тех редких часах, которые они здесь проводят, и даже не в костюмах, которые остаются за порогом.       Это просто сентиментальный порыв, из тех, иметь дело с которыми Изуку по сей день не научился, по въевшейся в кости детской привычке опасаясь выглядеть смешно или глупо. Но рядом с Шото его это не так тревожит.       — Я дома, — очень запоздало бормочет Изуку и, притянув Шото ближе, утыкается носом ему в плечо. И невольно улыбается, слыша в ответ тихое «с возвращением».