На этом свете

      Шота ни секунды не сомневается в том, на каком он свете. Всё болит слишком сильно, чтобы счесть себя покойником. Не то чтобы у него богатый опыт умирания, но привычный и родной прагматизм подсказывает, что после смерти нет ничего, соответственно, будь он мёртв — он бы об этом не знал, и его бы ничего не беспокоило.       Сильнее всего болит голова. И рука. Правая. Или нет, не болит — Шота её не чувствует, но осознаёт, что если бы чувствовал — предпочёл бы не.       Шота ничего не видит. У него уходит несколько секунд на то, чтобы осознать, что глаза всё ещё на месте, что лицо всё ещё на месте — он даже может пошевелить губами, хоть и удивительно, что ему не размозжило всё в кровавую кашу. Последнее, что он помнит — один из нападавших, юнец с разлагающей причудой, покалечивший ему руку, тянулся к Асуи. Шота очень надеется, что успел и что после того, как трёхметровая тварь его окончательно вырубила, этот юнец не сумел довести начатое до конца. И всё же, глаза…       Но нет, это всего лишь повязки. Чистые полоски марли, обвившие его голову.       Шота пытается понять, сколько прошло времени. Несколько часов? Несколько дней? День сейчас или ночь, какая это больница? Или всё же больничное крыло Юэй — хоть у него и месиво вместо лица, стерильный кварцевый запах слишком знаком и узнаваем, ни с чем не спутать.       — Ты очнулся? — раздаётся совсем рядом тихий голос, и Шота окончательно и резко возвращается в реальность и в мир живых. В мир Хизаши. — Если да — пошевели пальцами.       — Я и говорить могу, — членораздельная речь даётся с трудом и болью в нижней челюсти, и Шота глухо хрипит на выдохе. — Как…       — Все твои в порядке, — перебивает его Хизаши, и Шота выдыхает со слишком явным облегчением. — Мидория поломался немного, но его уже починили. Других жертв нет, ушибы и порезы не в счёт.       Насчёт Мидории Шота даже не сомневался. Мальчишка противоречит всем законам логики и здравого смысла, совершенно не умеет контролировать причуду, но патологически стремится спасти всех и каждого. Если не начнёт использовать голову, кроме как для того, чтобы прыгать ею вперёд в самое пекло, то долго не протянет, а если это безрассудство продолжится — то Шота самолично поставит точку. Ему не привыкать. Богатый опыт.       — А…       — Тоже в порядке, — Хизаши хорошо его понимает, почти всегда понимал. Последние четырнадцать лет, по крайней мере. — Тоже уже починили. Но время активных действий сократилось до часа.       А вот это уже куда хуже. Несравнимо хуже. Всемогущий и этот его протеже друг друга стоят, и Шота зол на них обоих, но раз они живы, хоть и поломались — значит, дали нападавшим хороший отпор.       Мидорию всё равно ждёт выволочка.       — Позвать бабулю? — предлагает Хизаши. Слышать его, но не видеть — странно, но Шота по интонации вполне в состоянии представить выражение лица. Встревоженно нахмуренные брови, сомкнутые в тонкую линию губы, настороженный взгляд поверх очков — наверняка обычных. У Шоты глаза всегда болели от одного только вида оранжевых стёкол любимых очков Хизаши, который с подростковых лет ставил эпатаж во главу угла.       — М-м…       — Хотя… Бабуля тебя уже целовала, а когда моя очередь?       Когда Хизаши нервничает — он начинает дурогонить больше обычного. Шота как никто другой знает, каким спокойным и сдержанным Хизаши бывает в повседневной жизни.       — Не сегодня, — Шота ёрзает, пытаясь немного подняться на подушках и повернуться забинтованным лицом к Хизаши, хоть это ничего и не даст. Ни подняться, ни повернуться не получается, зато руки остро простреливает болью.       — Лежи спокойно, у тебя вместо костей крошево… А, да, Хирооки тоже досталось, его восстанавливать будут не меньше недели, но опасности для жизни уже не… Шо-чан?       — Не называй меня так, — с тусклым недовольством просит Шота. Его даже мать так не называет лет с… да, пожалуй, с четырёх, а Хизаши такие мелочи никогда не волновали.       — Раз есть силы огрызаться — значит идёшь на поправку, — Хизаши наверняка улыбается, Шота по голосу чувствует. Вымученно, но улыбается. И сил, да и желания злиться нет, но хотя бы из принципа… — Правда, недели три тебе ходить мумией: руки и лицевая часть черепа у тебя в пыль, Шо-чан.       Шота собирает все свои силы и множит на недовольство, чтобы хватило хоть на несколько слов.       — Если когда-нибудь я буду лежать в коме, а по радио будет твоя передача…       — Ты встанешь, чтобы выключить радио. Таким образом я спасу твою жизнь и стану твоим героем, ты будешь мне по гроб жизни обязан!       — Не шуми, — поморщившись, сдаётся Шота. Морщится он зря — под бинтами в любом случае ничего не видно, зато кожу болезненно тянет. Сил едва хватает на то, чтобы ворочать языком, да и открывать рот больно. Удивительно, что Хизаши ещё не выпроводили из медкрыла. Сколько он тут уже сидит? — Голова болит.       — Прости.       Ладонь Хизаши ложится на его запястье поверх бинтов и лангетов. Очень осторожно — Шота скорее угадывает, чем ощущает прикосновение.       — Я рад, что ты жив.       Когда Хизаши не верещит и не порывается одним окриком перебить все стёкла в округе — у него довольно приятный голос.       Он редко говорит так тихо.       — Я испугался, — продолжает Хизаши, и именно сейчас голос у него неровный и неожиданно сиплый. — Когда увидел тебя в таком состоянии. На полигоне. Ты был без сознания, и я сперва подумал… Сам себя потом чихвостил за эти мысли, знаешь? — Хизаши говорит медленно, но сбивчиво, будто не монолог ведёт, а спор с самим собой. — Я тебя всяким видел, но это… Ты не жалеешь ни других, ни себя. Я едва раньше времени не поседел, Шота.       Шоте странно. Хизаши умеет быть неуютно искренним, и Шота уже пятнадцать лет не знает, как на это реагировать. Ему нечего сказать, нечего добавить, нечего ответить. Поэтому он просто слушает. В какой-то момент даже перестаёт улавливать, о чём именно говорит Хизаши, но его присутствие всё равно привносит какое-то особое умиротворение. Вроде мурчащей кошки на коленях.       — Выглядишь совсем скверно, — говорит вдруг Хизаши совсем другим тоном, и Шота не видит, но чувствует, что он наклонился ближе. Что он там может разглядеть, под повязками-то?.. — Может, всё-таки позвать бабулю?       Бабулю звать, на самом деле, бессмысленно — Шота слишком вымотан, чтобы его можно было лечить. Но капельница с обезболивающим не помешала бы… Хотя, зная Шузенджи-сан, не приходится сомневаться — если бы было можно, капельница уже стояла бы.       — Устал, — шуршит Шота, почти не размыкая губ. Кажется, в последний раз он был в настолько потрёпанном состоянии лет шесть назад. Хотя тогда ему хотелось сдохнуть не от ран, а от непрекращающегося трёпа Фукукадо. Правда, стоило отдать ей должное — повышенная болтливость просто была её копинговым механизмом, если бы она не трещала нон-стоп — разрыдалась бы, а чьи бы то ни было слёзы всегда раздражали Шоту куда сильнее трёпа.       Хизаши из-за него тоже как-то рыдал. Очень давно. Больше десяти лет назад.       — Не против, если я ещё тут посижу? — тихо просит Хизаши. — Не то чтобы любоваться мумией было таким уж удовольствием, но мне спокойнее видеть, что ты точно живой и дышишь.       — Сиди, — вздыхает Шота. На то, чтобы спорить с Хизаши, у него зачастую и в нормальном состоянии сил не хватает, а сейчас — так тем более. Наверное, в своё время он и дружбу-то принял именно потому, что не хватило сил отбиться от твёрдо вознамерившегося наладить с ним контакт Хизаши. А потом… Пожалуй, потом всё было слишком логично и закономерно, чтобы пытаться возражать.       Всё болит слишком сильно, чтобы можно было счесть себя покойником или хотя бы малодушно не мечтать сдохнуть, но недостаточно, чтобы уверовать в ад.       Шота мог бы и усомниться в том, на каком он свете, но Хизаши сидит рядом молчаливой поддержкой, и уже поэтому Шота чувствует себя живым.