Трое объятий Дазая и одно Чуи

Дазай не особо любит обниматься. Он вообще не любит прикосновения, поэтому никогда не даст прикасаться к себе чужим людям. Конечно, близким можно было это делать, но максимум лишь хлопок по плечу. Но только не Чуе. Рыжему всегда было позволено больше остальных в отношении к суициднику. Просто потому-что это Чуя. Да и они же были напарниками. Они слишком много раз прикрывали друг другу спины. Они слишком хорошо и долго друг друга знают. Они понимают с полуслова, и с полувзгляда. Так что Чуя мог прикоснуться к Дазаю, не боясь при этом, получить люлей. Хоть чаще всего это были "дружеские " пинки и подзатыльники, это не столь важно. Только с ним, Чуей, Дазай не был привычно холоден. И полы его черного плаща не внушали страх, а незабинтованный глаз всегда смотрел с насмешкой, но без привычного всем холода. Чуе доверяли. И он не мог не понять этого. Но если Чуе, позволено больше, то и Дазаю тоже, так ведь? Да. Только Дазаю Чуя доверял свою жизнь целиком и полностью. Только Дазай имел честь увидеть Чую пьяным в хламину. Только Дазай имел право ударить его, правда, потом получить в ответ. Только он мог шутить над ним, однако снова получить за это, но меньше чем другие. Только ему, Накахара позволял видеть свои слезы и боль. Только Осаму. И никому больше. Казалось, они доверяли друг другу на молекулярном, невидимом для других уровне. Хотя друзьями их сложно было назвать. Они много спорили и кричали. Жестоко шутили и колотили друг друга. Это с очень большой натяжкой можно назвать даже сотрудничеством, не то что дружбой. Но сколько бы они не спорили, кричали и дрались, сколько не говорили, что терпеть не могут друг друга, но, когда дело так или иначе касалось одного из них, когда одному, хоть косвенно, угрожала опасность, другой всегда был на стороже, готовясь помочь. А на заданиях, они всегда прикрывали друг друга. Всегда, даже если того ситуация не требовала. И это было очень изощренным и сломанным понятием дружбы. Не такой как у других. У них всегда все было не как у людей. Если кричать – так до хрипа и боли в горле. Если драться – то до крови. Если ненавидеть – так с размахом, по крупному. Если любить – то навсегда, серьезно. Даже неправильно и больно, страшно и кошмарно, но любить. Их чувства всегда были клубком противоречий. Они готовы убить друг друга, но в то же время не пощадят тех, кто сделает это вместо них. Это было очень жестокой, больной, неправильной пере- дружбой и недо- любовью. И именно из-за вот этих отношений Дазай часто делал или говорил нетипичные и странные вещи. Даже для себя. Почти всегда для того что бы позлить рыжего. И это срабатывало. Ведь большинство из этих вещей, если не все, раздражали Чую. Но больше всего - объятья. Господи Боже, как же они бесили. Осаму лез обниматься при каждом удобном и не очень случае. На заданиях, в штабе, дома и в транспорте. Везде. И только к нему. Ведь остальным не позволялось, и только Чуя удостаивался такой чести. Но его это так достало, вот, правда. Как иногда хотелось врезать, поэтому смазливому личику, что он, собственно говоря, и делал. Однако иногда, совсем редко, они ему нравились. Он даже мог вспомнить пару самых, по его скромному мнению, хороших моментов. Но Накахара в этом никогда, никому и ни за что не признается. Ему и так шуточек от Дазая хватает. Первый момент, как ни иронично был на их первом задании. Это было давно, но Накахара помнит это, как сейчас. Ведь это самое отвратительное и лучшее, что он помнил. Чуе было пятнадцать лет, и он должен был убить человека в первый раз. Да, Накахара видел, как умирали люди. Как их убивали тоже. Он видел их мольбы о пощаде, их слезы и крики, их позорное подчинение перед врагом, в надежде сохранить свои жалкие никому не нужные жизни. Но смотреть, наблюдать и самому нажать на курок, или полоснуть по горлу, совсем не тоже самое. Ты пачкаешь свои руки в крови, и с каждым разом ее все больше и больше. Эта кровь нереальная, метафорическая, невидимая другим. Лишь такой же испачканный, грязный может увидеть ее. Алую, густую, сладковато-металлическую, стекающую по рукам вниз. Руки дрожали и тряслись, пистолет так и норовил выпасть. В глазах все расплывалось, но это были не слезы. Он не мог позволить себе плакать перед членами Мафии, не мог позволить себе слабости перед ними. Ноги приросли к полу, вытянутые вперед руки уставали. Палец задеревенел, и никак не поддавался, не мог нажать на курок. Он стоял слишком долго. Люди вокруг образовали плотный круг, а в центре предатель. Шавка, посмевшая передавать информацию врагам. Мразь, что раньше сидела на двух стульях и мерзко улыбалась, сейчас плачет и захлебывается своими соплями и кровью. -Прошу… не… не... надо. У-у м-меня семья… двое детишек… прошу – мужчина умолял стоя на коленях со связанными руками. Чуя считал отвратительным это зрелище. Значит, о детях он своих думает? Семью одну оставлять не хочет? А думал ли он о тех детях родителей, которых убил у них на глазах? Или вспоминал ли он об ужасе, что мелькал в детских глазках, за секунду перед их смертью? А ведь даже в такой организации, как Мафия есть свои правила. И одно из них, не трогать детей. А эта мразота ложила ни в чем неповинных детишек пачками. Ублюдок. У Чуи гнев вскипает в венах. Чуя хочет бить его, пока вместо лица, не будет кровавого месива. Чуя хочет убить его самыми страшными способами, придушить голыми руками, но не может. Палец не может нажать на курок. Не может подарить предателю смерти. Он желает всей душой. Но не может. Мафиози, незримыми тенями стоят за спиной. Легкие шаги в полной тишине старого заброшенного склада, инородны. Слишком нереальны. Накахара знал только одного человека, что ходил так. «И явился, стоило только вспомнить о смерти» - и Чуя бы посмеялся с этой мысли, если мог бы. За его спиной расступились несколько человек, впуская в круг Дазая. Он так и не сдвинулся с места, сжимая в руках оружие. Осаму подошел достаточно близко, что бы Накахара мог почувствовать тепло чужого тела скрытого бинтами. Они не двигались. Дазай наклонился, дыхание шатена опалило щеку, а после и ухо. - Давай, Чуя, ты сможешь, я знаю. Стреляй – прошептал ему Дазай. Шершавая повязка, скошенные на него коньячные глаза. Выстрел. На полу растекалась алая кровь, комната наполнялась противным сладковатым ароматом. Руки безвольно опустились, пистолет выпал из ослабших пальцев. Чуя оседает на колени, черные брюки пачкаются в пыли старого склада. Дазай махнул рукой в направлении выхода, и люди в черных костюмах скрылись за дверями, а когда здание полностью опустело, шатен опустился рядом с Накахарой. Его черный плащ накрыл хрупкие, почти девичьи плечи. Тепло. Они не торопились нарушать тишину. Руки Дазая покоились на плечах Чуи, словно оберегая. -Я… я убил его – прошептал на грани слышимости рыжий. Он опустил голову, челка скрыла глаза, что не моргая наблюдали за дрожащими руками. Чуя видел красную кровь на своих черных перчатках. Она была такой яркой, неуместной. Сначала легкими, а затем более жесткими движениями он начал оттирать алые разводы с собственных рук. Резко, неистово, быстро. На его окровавленные руки, легли чужие, до кисти покрытые бинтами. Дазай сжал его ладони совершенно легко, успокаивая. Накахара замер. -Он заслужил, Чуя. И ты это прекрасно знаешь – тихо говорил Осаму, невесомо поглаживая его ладонь большим пальцем. Бинты испачкались и теперь были бордового цвета, Чуя смотрел на них не отрываясь, вслушиваясь в слова напарника – Единственное, о чем ты должен жалеть, так это о том, что он умер быстро и почти безболезненно Его руки переместились с ладоней, и теперь обнимали поперек живота. Чуя резко развернулся и уткнулся лицом в белую рубашку, обнимать он так и не перестал. И его прорвало. Слезы катились по щекам обжигающими ручейками, впитывались в белую ткань и бинты. А его руки были такими теплыми и уютными. Второй момент, Чуя запомнил смутно. Он был пьян. Как бы он не любил виновыпивку, напивался он быстро. Так что, он был в хламину пьян, и позвонил Дазаю, что бы тот его забрал домой. И потом все как в тумане. Но еще за этот случай было немного стыдно и приятно -Малолетняя пьянь - пробурчал шатен, таща на себе Накахару. -Суицидальная скумбрия – в тон ответил ему рыжик – И вообще, чего ты приперся? Так хорошо было, тихо -Ты же сам позвонил – вздохнул Осаму -Че, правда? – удивленно глянул на него Чуя -Правда, правда – выдохнул темноволосый и перехватил руку Накахары поудобнее. На Йокогаму уже давно опустилась ночь и прогуливаться по, хоть и пустым, красивым но темным улицам, не особо то и хотелось. Особенно учитывая, что на тебе балласт из пьяного напарника. Однако делать было нечего, пришлось идти. Звезды весело подмигивали им с неба. Ветер игриво трепал волосы, а ноги Чуи заплетались в неведомые узлы. Пьяное хихиканье Накахары и саркастичные шуточки Дазая, издалека вполне могли бы показаться спокойным разговором двух старых друзей. Но это только на первый взгляд -Поскорее бы ты сдох, псина! -Ой, какое приятное пожелание Коротышка! Я так рад что ты научился ценить искусство великой Смерти! Вот только для этого мне нужна прекрасная дама. Ведь двойной суицид не совершить одному~ - пропел Осаму -Замолкни! – Чуя попытался дать шатену подзатыльник, но все чуть было не закончилось поцелуем с землей. Холодной и сырой, к слову. -Ну, что ты Чуечка, не ревнуй. Я тебя не оставлю - пообещал Дазай, погладив голубоглазого по голове. Так они и шли. Когда расстояние до квартиры Чуи было преодолено, и кошмар в виде ступенек вместе с ним, встала еще одна проблема. Как открыть дверь? Если Дазай отпустит рыжего, тот шмякнется на пол. А если нет, то дверь он точно не откроет. Выход нашелся, правда, пришлось прислонить Чую к стене и быстро открывать дверь. И вот как только дверь была распахнута, Накахара решил, что полностью протрезвел и решил пройтись. Что могло плохо закончиться, но рядом был Осаму. И именно поэтому поцелуй с полом откладывался. Второй раз за сегодня. Чуя обнял Дазая за шею и примостился на руках. -Пьянь – прошептал Дазай, закатывая глаза. Чуя поудобнее устроился на груди шатена и тихонько засопел. – Ей-ей. Не спать. Черт. - Он выдохнул, и, перехватив напарника удобнее (снова), зашел в темную квартиру. Третье воспоминание было, несколько необычным. Потому-что Дазай считает, что Чуя не знает о нем. Это было после очередного использования Порчи. Обычно Накахара отключается почти сразу после Исповеди, но в тот раз что-то пошло не так. Максимальный лимит времени использования его Смутной Печали пять минут. Если дольше, тело Чуи начнет разрушаться, не способное выдержать мощи способности. Слишком огромная разрушительная сила скрывается за рифмованными строчками. Обычно они с Дазаем справляются за две. В этот же раз вышло всего за одну минуту, но каждый раз используя способность, Чуя уставал так, будто не убил восемьдесят человек тремя движениями, а таскал грузовики с песком на другой конец города. Так было всегда, и сегодняшний случай не стал исключением. Уже падая, рыжий подумал что ударится об землю, как и всегда, наверное. Обычно он отключался намного раньше, и знать чего-либо наверняка, не мог. Однако его удивление нельзя было передать словами, когда он упал в кольцо теплых, забинтованных рук. Да так легко, что, казалось, это происходит не в первый раз. -Отдохни, Чуя. Ты хорошо поработал – тихонько произнес Дазай, играясь с его рыжей прядью. Накахара уж был готов ударить шатена за такую наглость, да не смог. Легкий, почти невесомый поцелуй в лоб, его остановил. (И еще то что он на грани обморока, однако опустим это.) Еще не оправившись от шока, рыжий почувствовал тепло от тела Осаму и ткань его пиджака. Немного шершавую, шероховатую, но приятную. Погодите, Дазай, что несет его на руках? И действительно, Осаму бережно, как хрустального, нес его на руках, придерживая, что б Чуя не свалился. Накахара впал в осадок. Да как так-то? Что б Дазай, да на руках. Расскажи он об этом хоть одной девушке, с которой встречался шатен, получил бы пулю в лоб. Ну, или каблуком по нему же. Незаметно усмехнувшись шутке, Чуя все-таки отключился. Но знаете, что было еще удивительней? То что на следующий день Осаму притворился, что ничего и не было. Шутил над его ростом или шляпой, но ни одного слова о вчерашнем. Накахара удивился, конечно, такой повод для шутки, мол «Ты принцесса которую носят на руках» и такое подобное. Но ничего. Совершенно. И для Чуи это воспоминание, стало одним из важнейших, ведь Дазай не часто делает подобное. Не часто он был искренен. Но во всех его тщательно хранимых воспоминаниях было одно, что, наверное, и сблизило, двух непримиримых врагов. Изменило их. Ведь после этого случая, Чуя стал более терпелив к Дазаю, а Осаму стал более искренним и немного поубивавил шуток. Ну, только немножко. Это произошло, когда им было пятнадцать, и Чуя совсем недавно вступил в Мафию. Казалось, еще вчера он был с Агнцами, а теперь они предали его и организация, что была для него врагом, стала семьей. Особенно сестрица-Кое. Женщина, лучше которой Чуя не встречал в жизни. Но не суть. Так как фактически Накахара был воспитанником Мори, а именно он принял его в Портовую Мафию, жить он тоже должен был неподалеку. И поэтому Чую поселили с единственным человеком, которого он знал, с Дазаем. Ох и криков же тогда было. Слышали все. Двое разъярённых дьяволят накинулись на доктора с претензиями, Огай вспоминает это с дрожью. Страшные дети. Но да, в итоге жили они все-таки вместе, и приходилось мириться с существованием друг друга. Дазай не раскидывал свои бинты, где попало, а его пособия по суициду лежат в его тумбочке. Чуя же не кричит просто так и не бьет Осаму. Ну, хотя бы ногами. Так и жили. Не сказать, что спокойно, но весело было точно. Заскучать им вдвоем не приходилось. В принципе все было неплохо, но Чуя помнит тот день, когда в их жизнях произошел переломный момент. Была суббота, практически полночь. После очередного задания «Двойной чёрный» наконец отправился домой, спать. Но по доселе неведомым причинам, Чуе не спалось. Сколько он не вертелся, крутился и ворочался, сон не шел. Повернувшись на бок, лицом к стене он глянул на нее. Луна светила на стену прямо посередине, и Накахаре казалось, что светит-то неровно. Тяжко вздохнув, он снова повернулся, теперь уже лицом к чужой кровати, где сладко спал Дазай. Позавидовав суицидальному напарнику, Чуя попытался заснуть. Сквозь дрему, рыжик почувствовал громкое бормотание. Разлепив сонные глаза, он постарался найти раздражающий источник звука. Взгляд упал на Осаму, и злобно подумав о мести, Накахара закрыл глаза. Но вдруг его ударили по лицу, что было верхом наглости и терпения рыжего. Резко подорвавшись с постели, озлобленный не выспавшийся Чуя хотел было накинуться на Дазая, но замер. Тот спал. Очень беспокойно, резко вздрагивая и вертя головой, но спал. А на щеках, при падающем на них свете луны, блестели мокрые дорожки. Он плакал. Черт побери, Дазай плакал. Чуя очнулся и неуверенно дотронулся до блестящей щеки. Та оказалась мягкой и прохладной. Он невесомо погладил шатена по ней, стирая соленую дорожку. В голову пришла мысль разбудить Дазая, сниться ему уж точно не что-то хорошее. И одобрив ее в своей рыжей головушке, Накахара принялся будить Осаму. Тот сопротивлялся. Ерзал, дергался и, о господи-боже, дрожал. -Ну, давай же! Вставай! – Чуя не переставал трясти Дазая за плечи, но он лишь мотал головой. И внезапно вскинулся всем телом и словно начал задыхаться. Накахара оторопел и испугался. Но Осаму лишь резко открыл глаза и тяжело задышал, иногда покашливая. -Ч-чуя? – недоуменно сипло проговорил он. – Ч-что ты… -Ты плакал во сне – коротко и сухо сказал все еще шокированный рыжик. Шатен прикоснулся к мокрой щеке, словно не веря в его слова. -Я…я п-прости – шмыгнув носом, произнес Дазай, его голос немного дрожал. И Чуя резко повернулся к нему лицом. Он извинился? Тот Дазай Осаму, что шутит над его ростом, ворует шляпы и издевается над ним - извинился? -В-все нормально. Скажи лучше, что тебе снилось? – Осаму резко помрачнел на несколько тонов. И если Чуе не показалось, в его глазах вновь собирались слезы. -Я думаю, н-не стоит. Все х-хорошо – с трудом сказал он, опустив голову. Густая челка скрыла глаза. Он плакал. Чуя знал это, так как и сам так делал. Так что просто молча придвинулся к нему ближе, нежно и неуверенно обнимая, как и сам Дазай пару недель назад. Осаму вздрогнул, уткнувшись носом ему в грудь, и обнял в ответ. Его слезы впитывались в рубашку. Дазай плакал тихо, почти неслышно. И если не знать, что соленые капли бежали по прохладным щекам, догадаться было сложно. Чуя шептал шатену слова утешения и гладил вздрагивающую, дрожащую спину. Это было верхом откровения, от человека что врет, как дышит. И ложь в его словах иль действиях, совершенно незаметна. От человека, чей взгляд словно ледник. Дазай ему доверял, и не оправдать его доверия Чуя не мог. Так, двое мальчишек, что слишком быстро повзрослели, сидя под холодною луной, обнимали друг друга до самого рассвета. И когда на небе уже не виднелись звезды, а солнце начало всходить рыжик, перебирающий волосы Осаму (Это действительно оказалось приятным занятием. Теперь он понимал почему, он старается так делать) услышал тихое: -Спасибо, Чу - и улыбнувшись, тепло ответил. -Не за что, Дазай