Лучшее лекарство

"Слезы" и "Кровь", все, как обычно,

Будем сжигать мосты.

Канцлер Ги "Слезы" и "Кровь".       Все проблемы от любви. Или не все, но большинство точно. По крайней мере, когда ты влюблен, сложно видеть кого-то еще, кроме предмета своего обожания.       Ночью мало света, и, если задернуть шторы и зарыться в одеяло, его не будет вообще. Жаль, нельзя выключить еще и телефон, но тогда он не сможет любоваться на фотографии той, в кого влюблен, ведь тогда Николай точно разревется, напьется и вырубится. А завтра на работу. Достоевский ему этого не простит.       Фёдор терпеть не мог, когда его подчиненные выглядят неряшливо. Выгнать не выгонит, а пощечину даст. Нет уж, спасибо. Гоголь явится завтра свежим и бодрым, словно и не выпил в одиночку бутылку крепкого вина и не ревел полночи.       Высокая, голубоглазая девица красиво улыбалась с фотографии. Словно смотрела сейчас на Николая, а не сидела дома вместе со своим парнем, послав нерадивого ухажера к чертям.       На самом деле Гоголь понимал, что Лиза отвергла его просто потому, что не любит, потому, что любит другого, отвергла, мягко отказав, не послала. Только разве сердцу докажешь?.. Чувство было такое, будто она своими красивыми пальчиками вырвала из груди несчастного сей многострадальный орган, впилась в него аккуратными ноготочками и растерзала в клочья.       Всхлипнув, Николай все же удержал появившиеся на ресницах слезы, потянулся к бокалу и допил остатки вина. Красное, терпкое, оно приятно ощущалось во рту. Не жгло, не отдавало спиртом. А букет он все же выбрал прекрасный. Жаль, что разделить его с возлюбленной не получится, и вместо того, чтобы привнести в жизнь удовольствие и счастье, оно глушит боль.       Вторая, нетронутая бутылка стояла рядом, но открывать ее парень не собирался. Не сегодня. Пить одному - отвратительно. Заливать алкоголь в разбитое сердце еще хуже. Но после сегодняшнего в голову больше ничего не пришло, а друзей, которых можно было бы позвать на вечер, у Гоголя не было. Никому не нужны ни его сопли, ни его проблемы.       Со злости и на себя, и на мир Николай треснул кулаком по полу. Край одеяла задел и опрокинул бокал, тот разбился с громким звоном.       - Твою мать! - Воскликнул Гоголь и, почти не думая, схватил один из осколков и поднес к руке. Стекло приятно впилось в кожу. Он резко дернул, брызнула кровь, оросив красным светлое одеяло, пол и белую рубашку.       - Ненавижу! - Снова закричал юноша в пустоту комнаты и сделал еще несколько царапин. Для жизни не опасно, для чувств не помеха. Но все же лучше, чем было. Когда тебе плохо морально, начинаешь истязать себя физически. Странное ощущение, но уж лучше так... Эмоциональная боль слабеет.       Раздался стук в дверь. От неожиданности Николай резанул себя сильнее, чем рассчитывал, зашипел и подскочил на ноги. Придерживая рукой кровоточащую рану, он подбежал к двери. Кто бы там ни был, он огребет. От злого, расстроенного парня живой и невредимой ушла бы только его любимая Лиза. Но это не она. Она всегда стучала мягко, словно кошка. А это... Достоевский! Его манера: три ровных, быстрых удара костяшками; тихие, но властные, четкие. Николай был не настолько пьян, чтобы выгнать Фёдора. Пришлось открыть.       - Впустишь? - С порога спросил Фёдор, словно зная состояние друга сейчас.       - Входи.       Шарахнув дверь в сторону, Николай развернулся и направился к одеялу.       - Смотрю, тебе хуже, чем я думал, - Фёдор прошел вперед, поднял крупные осколки и осторожно положил на комод.       - Я потом выброшу. - Пробурчал Николай, поднимая остывающее одеялко с пола, - Тебе уже доложили... Кто?       - Я сам все видел, вот и пришел.       Фёдор, не раз и не два ночевавший у Гоголя в квартире, направился к шкафу, достал бинт и вернулся.       - Садись.       - Я сам. Потом... - Николай отвернулся, но сильные руки бесцеремонно толкнули юношу в кресло.       Не дав возможности опомниться, Достоевский стянул чужую рубашку, размотал бинт и затянул ранку. Кровь остановилась быстро, оставив на белой марле лишь небольшое красное пятно.       - Чтобы я больше этого не видел. Ты меня понял? - Властный голос.       - Я сам разберусь, - промямлил себе под нос юноша. Длинные пальцы неприятно впились в острый подбородок.       - Я спросил, понял ли ты меня, - жестко произнес Достоевский, глядя в глаза напротив. Злость потихоньку угасала, снова появились слезы, - Так, стоп. Этого еще не хватало.       - Не буду, я не маленький, - словно обиженный ребенок ответил тот и дернул подбородком. Фёдор отпустил.       - Федь...- Николай взглянул в аметистовые глаза Фёдора, - Хочешь вина?       - Хочу, - просто ответил Достоевский, - Только осколки надо убрать.       - Плевать на них - Гоголь подскочил с места, ­- Захочу - еще порежусь.       - Я тебе порежусь, - в голосе главы "Крыс мертвого дома" звучали волнение и злость.       - Ладно, забудь. - Николай изящно поднял бутылку, -­ Красное, испанское. Надеюсь, ты такое любишь.       - Не белое - уже прекрасно.       - Слезы - хрень полная*, - скривился Гоголь. Раскрыв шкаф, юноша выбрал два самых красивых фужера и подал Фёдору.       - Кровь - она всегда кровь.       - Верно, - Николай достал штопор и уселся на прежнее место - на пол. Достоевский сел рядом.       Из узкого горлышка полилась тонкая рубиновая струя, бокалы блеснули алым.       - За клей, - ухмыляясь, поднял бокал Достоевский, - Для сердца.       - За тех, кто умеет сшивать и знает об анестезии, - Гоголь залпом выпил содержимое и потянулся за новой порцией, но Фёдор перехватил его руку, тонкие пальцы сжались на запястье.       - Я пришел, чтобы поддержать тебя, а не напиться в стельку, - в глазах мелькнул огонек, - И тебе не позволю.       Отпустив руку, Достоевский сам потянулся за вином, плеснул немного в бокал Николаю и отставил бутылку подальше.       - Мне уже все равно, - Николай поставил бокал.       - Знаешь, - Достоевский посмотрел на друга, - я знаком с ней. Поверь, слез твоих она не стоит.       - Стоит! ­- Выкрикнул Гоголь, привставая с места, - Ты плохо ее знаешь!       - Десять лет, - кашлянул в кулак Достоевский, наигранно отвернувшись.       - Сколько... - Николай лишился голоса, чем Фёдор успел воспользоваться.       - Она хорошая девушка, но тебе она не пара, - Фёдор пригубил вино, - Ты не будешь счастлив с ней.       - Мне все равно... - Уже тише сказал Николай.       Дотянуться до одеяла оказалось сложно. От алкоголя давно кружилась голова. Замотавшись, Гоголь уткнулся лицом в колени.       - Мне правда все равно, - шепотом выдавил из себя юноша, - нахрен я никому не нужен. И мне никто не нужен. Я все равно никого никогда полюбить больше не смогу.       - Так. Если бы ты мне был не нужен, - рука Достоевского легла на плечо, - я бы сейчас или спал или... кхм, все равно спал. Да и любовь, она приходит ни раз в жизни. Это всего лишь химия. Она появляется, затем исчезает. Затем может появиться снова.       Николай уставился на своего друга с таким видом, словно тот заявил, что земля плоская, а солнце вращается вокруг нее.       - Любовь, она и есть любовь, - выдавил из себя Гоголь и печально опустил глаза.       - Встретишь еще кого-нибудь,- Достоевский лихо запрокинул бокал, - а не встретишь - всегда есть друг.       - Угу, - пробурчал тот в ответ, - но... Федь, я хочу, чтобы меня любили!       - Так я тебя люблю, - Фёдор придвинулся к нему ближе, - Тебе этого мало?       - Да, - выпалил юноша, сам не ожидая своей прямоты, - Мало! Мы друзья. А я хочу...       - Большего, - Достоевский с усмешкой смотрел в глаза напротив.       - Это так плохо?       - Сидеть и страдать - вот, что плохо! - Он стиснул чужую руку, - В жизни многое поменяется, - длинные пальцы обхватили горячую ладонь и сжались, - и в лучшую сторону, если не будешь зря лить слезы. И я повторюсь - она тебе не пара, - кровь пульсировала в венах, чувствовалась так отчетливо в сжимающихся пальцах, - Когда-нибудь ты это поймешь.       Николай не нашел, что ответить. Все аргументы против просто не приходили в голову, да и противоречить уже не хотелось. Алкоголь все-таки ударил в голову, и Гоголь окончательно потерялся в своих мыслях и чувствах, просто утонул в блестящих глазах напротив. Сокращающееся расстояние окончательно выбило остатки здравого смысла.       Рванувшись вперед, он притянул Фёдора к себе и накрыл его губы своими.       Он целовал долго, чувственно, позволяя чужому языку скользить у себя во рту, доминируя. Пальцы перебирали мягкие черные волосы, прижимая голову ближе. Вторую руку еще сжимали тонкие пальцы. Сильно, до легкой боли.       Стало как-то легче. Боль не просто отступила, она исчезла совсем. Так хорошо и спокойно ему не было уже давно. С Лизой он чувствовал себя, как на иголках, постоянно боясь сделать какую-нибудь глупость или ляпнуть что-нибудь несусветное. А с Достоевским ему было спокойно.       Ровные зубы сжались на нижней губе, царапая, чуть оттягивая. Укусив, Фёдор поцарапал до едва ощутимого привкуса крови. Легкая боль вернула Гоголю способность думать. Дернувшись, он разорвал поцелуй и отстранился, испуганно уставившись на Достоевского.       - Пр... Прост-ти!       - Коль, - Фёдор ласково улыбнулся, кладя ладони на его лицо, ­- все в порядке.       - Ты... Ты любишь меня. - Наконец дошло, - Ты говорил об этом.       Фёдор кивнул, притягивая дрожащего юношу ближе. Между губами почти не осталось воздуха.       - Люблю. - Прошептал он, - Давно.       Николай зачарованно глядел на своего друга. Он давно чувствовал, что неравнодушен к этому человеку. Фёдор слишком красив и умен, он всегда вызывал восхищение и трепет. И естественно, что Николай едва ли не преклонялся перед ним. Но он никогда не задумывался, что чувства, возникающие в груди при одной мысли о Достоевском, могут оказаться не просто восхищением, а чем-то большим.       - А ты? - Фёдор прижался к парню своим телом, - Ты хоть немного любишь меня, м?       - Наверное... - Медленно произнес Николай. Рука легла на стройную талию, притягивая ближе, ­- Люблю, - уже увереннее.       Тонкие руки обхватили чужую шею, губы впились новым поцелуем. Фёдор целовался умело, лаская и языком, и руками. Николай поддавался. Оказаться в объятиях того, к кому не равнодушен, было просто прекрасно. То, как Фёдор медленно гладил ребра, забравшись рукой под рубашку, прикусывал чувствительные губы, прижимал бедра к своим, доставляло удовольствие.       Жарко. Фёдор прижимался сильнее, рука обхватила небольшую ягодицу, сжимаясь у самого входа. Вторая прижимала затылок, не позволяя отстраниться, глотнуть воздуха и восстановить дыхание. Голова закружилась от духоты, желания и выпитой бутылки крепкого испанского. Простонав что-то невнятное, Гоголь обхватил руками шею парня и повалил на себя, понимая, что Достоевский теперь получит полную власть над его телом и чувствами. Вот и прекрасно!       Нависнув над расслабленным телом юноши, Фёдор прижал его запястья к полу, свел их над головой и навалился сверху.       - Ты же позволишь мне? - Зашептал он в самое ухо, - Позволишь мне сделать все, что я захочу? - Рука мягко легла на промежность, чуть поглаживая. Николаю окончательно сносило крышу, ­- Не станешь сопротивляться? - Пальцы сжались на возбужденном члене, - Ведь ты тоже этого хочешь... - Ладонь скользнула вниз, массируя проход через брюки.       - Да! Хочу, хочу! - Зажмурившись, простонал Николай, ерзая под медленными ласками, - Не мучай! - Он вскинул бедрами, пальцы Фёдора впились сильнее, вырвав очередной стон.       Довольная улыбка не сходила с лица Достоевского. Скользнув вверх, юноша быстро расстегнул пуговицы на рубашке, помог ее снять. Николай не стеснялся своего тела. Он знал, что он достаточно красив и складен. Хотелось, чтобы Фёдор это оценил, провел рукой, оставил метки.       Утянув в новый поцелуй, Достоевский незаметно расстегнул ремень на чужих брюках и вытянул наружу. Затуманенный алкоголем и возбуждением разум Николая не придал значения этому, казалось, бессмысленному действию. Снова улыбнувшись, Фёдор мягко обхватил его запястья и стянул их поясом. Щелчок, и пряжка застегнулась.       Соизволив раскрыть глаза, Николай взглянул на Достоевского. В глазах читалось непонимание.       - Зачем? - Хрипло произнес Гоголь, лениво пытаясь развязаться.       - Потому что я так хочу. - Горячие губы коснулись краснеющего уха, томный шепот возбуждал сильнее, - Ты мой.       Белые зубы сжались на чувствительной мочке, Гоголь вздрогнул, дернулся. И только теперь полностью понял, что развязаться он не может и не сможет - Фёдор затянул крепко.       Волнение смешалось с возбуждением, а чужой язык продолжал ласкать истерзанное зубками ухо. Руки скользили ниже, избавляя Николая от остальных тряпок. Светлые брюки оказались на полу, за ними слетело и белье.       Отстранившись, Фёдор взглянул на лежащего под ним парня. Гоголь ярко покраснел, но скрыть лицо связанными руками не получилось. Как же, черт возьми, Фёдору нравится видеть чужие эмоции. Особенно, если они сильные. А у Николая всегда было плохо с их контролем.       Рука скользнула под спину, холодные пальцы пробежались по позвонкам. Застонав, Николай выгнулся дугой. На радость Достоевскому. Тот, снова навалившись сверху, прижался пахом и потерся о пульсирующий член своим.       Прикушенная от смущения губка, запрокинутая голова, зажмуренные глаза... Николай был так хорош сейчас. А главное - счастлив. Все-таки хорошо, что Лиза ему отказала. Достоевский и правда считал ее не тем человеком, с которым Николай мог прожить счастливую жизнь. Но чувства не вырвать просто так. Им обоим. Гоголю нужен кто-то любящий, которого тот бы любил сам. А Фёдор любил его. И тоже хотел быть с любимым.       - Федя, - простонал юноша, обхватывая коленями скрытые одеждой бедра, - начинай уже, - как же сложно было произнести эту смущающую просьбу, но, сгорая от желания, языком не сильно владеешь. Головой тоже, но Гоголя сейчас волновала лишь их близость.       - Потерпи немного, - Фёдор нежно коснулся мягких губ, провел по ним языком. Николай так мило сжался, когда палец проник внутрь. Совсем немножко, лишь на пару сантиметров. Но реакция юноши оказалась яркой.       Поцелуй превращался в сладкую пытку. Дышать не получалось, от легкой боли сводило низ живота, ноги подрагивали. Мало! Ужасно мало, но Фёдор не торопится, медленно проталкивает палец глубже, почти сразу добавляет второй. Дыхание сбилось окончательно. Гоголь застонал. Несдержанно, громко. Разорвал поцелуй, жадно глотая воздух. А Достоевский лишь усмехнулся, раздвигая пальцы в стороны, согнул их, давя на горячие стенки. Николай заметался. Боль была сильной, но приятной. Николай знал, что он мазохист, знал, что может получать удовольствие от порезов и синяков. Но никогда и не думал, что это можно использовать и так.       - Ты такой красивый, - прошептал Фёдор, не сводя влюбленного взгляда с лица Николая, - такой чувствительный, - третий палец вырвал очередной хриплый крик, - не сдерживайся, - вторая рука обхватила горячий член, начиная ритмичные, быстрые движения. Гоголь застонал, мечась и выгибаясь под Достоевским. Дыхание снова перехватило. Он и не знал, что это так приятно, особенно, когда занимаешься этим с тем, кого любишь.       - Как мило, - усмехнулся Достоевский, убирая руку и отстраняясь.       Едва пришедший в себя Николай повернулся и взглянул на парня. Быстрыми движениями он расстегнул пуговицы и скинул рубашку. Очень скоро рядом оказались и белые брюки. Николай нервно сглотнул, когда Фёдор стянул с себя белье, сделав это так, чтобы юноша мог видеть его, кхм, полностью. Улыбнувшись смущенному парню, Достоевский наклонился и, стиснув в своей любимой манере его подбородок, поцеловал. Дыхание обоих сбивалось, и поцелуй вышел недолгим, мягким и тягучим, словно безе.       Фёдор отстранился и навис над юношей на руках. Бледную кожу больше не скрывала одежда. Стройность подчеркивали легкие мышцы, не видные под слоем тряпок. Черные волосы упали на красивое лицо, а Достоевский смотрел сверху вниз и улыбался.       - Не против? - Фёдор подхватил юношу под локти и поднял с пола. Через пару секунд они оказались на постели.       Острое колено раздвинуло послушные ноги. Достоевский прижался членом между покрасневших ягодиц. Снова улыбнувшись, он наклонился к лицу юноши, едва касаясь его губ. Гоголь прикрыл глаза, позволяя горячими ладоням с прохладными пальцами скользить по ребрам, груди, пересчитать позвонки и притянуть к себе. Мягко обхватив чужие бедра, Фёдор отстранился от пухлых губ и, сверкнув глазами, вошел. Вскрикнув, Николай выгнулся, тут же упал на подушки. Низ пронзила боль, задрожали ноги, но возбуждение не схлынуло, а затем разлилось огнем при следующем толчке.       Запрокинув голову, Гоголь громко простонал, распаляя Фёдора своей несдержанностью. Пальцы сильнее сжались на бедрах, губы скользнули вниз по шее, опустились на грудь. Фёдор видел, как трепетали длинные ресницы, как юноша кусал губу, стараясь стерпеть первую боль.       Оставив несколько поцелуев на шее, Фёдор опустился чуть ниже, наблюдая за реакцией, обвел языком вокруг сосков, самым кончиком коснулся чувствительной плоти. Николай глухо застонал, удовлетворяя слух Фёдора. Тот широко провел языком, обхватил их губами. Ласково массируя его языком, второй стиснул пальцами. Гоголь дернулся; забыв про связанные руки, потянулся к изнывающему без внимания члену. Затянутые ремнем запястья не позволяли обхватить горящую плоть, сжать, провести хотя бы несколько раз, чтобы ослабить сковывающее возбуждение.       Пальцы только чуть-чуть задевали головку, от чего чувствительный орган горел только сильнее. Заметив это, Фёдор не мог не улыбнуться - ему всегда нравилось доминировать, нравилось видеть, как сдаются в его волю.       Когда мышцы внутри перестали сокращаться, а дыхание партнера более менее восстановилось, Достоевский начал упруго двигаться. Боль вернулась снова, но вскоре затихла. Член отчаянно тянуло, и Николай опять потянулся к нему, но Достоевский перехватил руки и сжал его сам. Удовольствие рассыпалось искрами в груди, вспыхнуло в закрытых глаза, внизу, обжигая, затянулся тугой узел.       Фёдор начал медленно двигаться. Одной рукой он придерживал за талию извивающегося под ним юношу, а вторая продолжала ласкать истекающий смазкой член. Гоголь все еще сжимался, мешая двигаться, колени крепко стиснули бедра.       - Расслабься немного, - ладонь скользнула по бедру, поглаживая, не отодвигая.       Навалившись, Достоевский поднял юношу за подбородок.       - Взгляни на меня, милый, - палец ласково скользнул по губе. Николай смотрел в сторону, щеки покрылись смущенным румянцем, - Коль...       Он чуть повернул голову, взгляды встретились.       Погладив юношу по щеке, он склонился ниже, коснулся губ. Язык скользнул внутрь, встречаясь с другим, мягко огладил его. Николай ответил, коснувшись языком губ партнера, позволяя сплетать языки у себя во рту. Поцелуй выходил мягким и нежным, словно заглушая боль снизу. Вел, разумеется, Достоевский, и в голове Гоголя мелькнула мысль, что ему нравится быть пассивом, быть снизу, делать то, что хочет Фёдор. А за ней мелькнула еще одна: никому другому я бы так не позволил.       Ремень, стягивающий запястья юноши, расслабился и соскользнул вниз, освободив руки. Николай тут же обхватил Фёдора за шею и притянул ближе. Толчки участились, Николай больше не сжимал его своими бедрами, льнул ближе, пытался двигаться навстречу.       - Милый, - в голосе Фёдора слышалась дрожь. Он наклонился к самому лицу Николая, но продолжать не стал. Горячая ладонь скользнула вверх по бедру, подхватила под коленкой, закидывая себе на пояс.       Хрипло ахнув, Гоголь вцепился в чужие плечи, выгибаясь в спине и тут же падая на подушки. Внутри все пульсировало, дрожали ноги, тело выгибалось от каждого толчка. Достоевский чувствовал, как горячие стенки обхватывали его, как дрожали вместе с телом под ним. Николай прижался сильнее, обхватывая узкую спину руками. Скользнул вниз к пояснице. Поколебавшись, провел по ягодице, мягко погладил и слегка стиснул, тут же залившись краской, на что Фёдор лишь ухмыльнулся.       Притянув к себе за поясницу, он больше не сдерживался. Николай окончательно расслабился, и Федор мог двигаться так, как хотел: быстро, грубо, причиняя легкую боль. Не разжимая руку, он двигал ей в такт своим толчкам, вслушиваясь хриплые стоны юноши. Николай чувствовал, как напряглось все тело, как тянет оставшиеся без внимания соски, а внизу... все горело, жаждало разрядки, достичь которую помогал Фёдор, распаляя сильнее тихими шлепками и пошлыми фразочками в самое ухо.       Мне так нравятся твои стоны. Будь громче.       Такой узкий, толчок, попадание по простате, так приятно.       И в какой-то момент раскаленная пружина сорвалась, и Николай выгнулся, вскрикнув, и повалился обратно в горячие объятия юноши.       Двинув бедрами еще несколько раз, Фёдор излился внутрь, вышел, падая сверху.       Какое-то время они просто лежали в обнимку и молчали. Николай зарылся рукой в черные волосы парня, своего парня, медленно пропуская пряди между пальцами. Просто лежать в объятиях человека, которого ты, кажется, сильно любишь, было прекрасно. Может, ради этого и стоит жить. Чтобы когда-то найти свою половинку, обнять и никуда не отпускать.       Вот только он может уйти. Оставить его тонуть в своем одиночестве и холоде.       Первым нарушил молчание Достоевский.       - Коль, - прохладная рука коснулась щеки, и Николай, вспомнив, НАСКОЛЬКО она может быть горячей, вновь почувствовал возбуждение, - ты любишь меня?       Гоголь поднял на него удивленный взгляд.       - Конечно! - Выпалил он, - Очень люблю!       - Тогда забудь свою Лизу и оставайся рядом со мной. Хочешь?       Николай хлопал глазками, словно смысл слов еще не дошел до его затуманенной оргазмом головы.       - Конечно, - протянул он. Обхватив руками его шею, он прижался к обнаженной груди парня, - Федь, я очень тебя люблю, - в теплых объятиях хотелось спать, язык не слушался, веки слипались.       Достоевский чмокнул парня в щеку и, приобняв, закрыл глаза, проваливаясь в сон.