Бессонница

      Энджи часто одолевает бессонница. Его это мало тревожит — ещё с юности, со школьной скамьи привык сутками обходиться без отдыха, — но отсутствие сна при отсутствии дел означает, что ничто не отвлекает от воспоминаний.       Энджи предпочёл бы обойтись без них.       Он курсирует по дому призраком самого себя, пугая скрипом половиц… Да никого, в общем-то. Кого можно напугать в пустом доме? Фуюми давно спит, спят расплодившиеся кошки, на зиму уснули мухи, ухитрившиеся ещё летом не сдохнуть от антипирена, которого на дом ежегодно уходит несколько цистерн.       К слову об антипирене — надо бы обновить пропитку, отмечает Энджи. Он делает много мысленных пометок, что-то сразу отправляет адресатам — утром ответят, не к спеху, — что-то оставляет на утро. Раньше у него нечасто выдавалось столько свободного времени, чтобы тратить его на бытовые мелочи.       Этот дом слишком большой. Для двоих — так точно, для одного — и думать не хочется. Стоит ли удивляться, что Фуюми старается допоздна засиживаться на работе, если у Энджи случаются затянувшиеся патрули или командировки. Энджи и самому неуютно.       Слишком много пустых комнат.       Первый тренировочный зал пришлось восстанавливать почти с нуля. Обычно Энджи не испытывает проблем с управлением гневом, его вспыльчивость редко имеет физические проявления, но в тот раз был повод. Тяжело не разрушить хоть что-нибудь, когда жизнь обесценивает двадцать восемь лет упорного труда и жертв. В том числе и чужих.       Шото до сих пор нервно дёргается, проходя мимо этой комнаты.       Энджи грузно опускается на скамью у стены и обводит тренировочный зал тяжёлым взглядом.       Возможно, виной тому бессонница, возможно — разгулявшаяся в последнее время память, но картинки многолетней давности стоят перед глазами так явно и чётко, будто это и не память вовсе, а голографический прожектор, непонятно для чего установленный в совершенно не предназначенной для этого комнате.       Шото пять. Он по-детски неуклюжий, неловкий, и в панике пытается оградиться от Энджи стеной льда. Тренировки идут уже не первый месяц, но скорость его реакции оставляет желать лучшего: он не успевает отбивать «руки» му рен джан, не успевает выставить блок от несерьёзных, даже не в четверть силы атак. Энджи не требует невозможного, будь пятилетний ребёнок в состоянии блокировать его удар — грош ему цена была бы как герою. Но нет, Шото попросту не понимает, что делать, вместо блока он пытается уклониться, вместо того, чтобы контратаковать огнём — выпускает в сторону Энджи жалкие сосульки, бестолково падает на колени, и его рвёт остатками завтрака и желчью.       Перед глазами рябит, картинка теряет чёткость, наплывает двойной экспозицией, будто на память наложили кальку и неаккуратно обвели. У скрючившегося на полу ребёнка всклокоченные снежно-белые волосы и бирюзовые глаза с залёгшими вокруг густо-лиловыми тенями. Тоя надрывно кашляет, смотрит затравленно и, болезненно морщась, дует на покрасневшие ладони.       — Поднимайся, — голос Энджи отражается от стен слишком просторного зала гулким эхом. — Не прикидывайся таким слабаком. Продолжаем.       Шото, всхлипнув, встаёт на ноги, вытирает лицо краем футболки. Тою шатает. Он падает снова и снова, опирается на стену, пытаясь удержать равновесие. Он уже в состоянии создавать слепяще-жёлтое, почти белое пламя, но не может даже просто устоять на ногах при отдаче.       Тоя попросту слишком слаб. Врачи с первых дней говорили — «мальчик недоношенный, возможно отставание в развитии, нарушение, в числе прочего, терморегуляции», что вдвойне досадно, при его-то причуде, и Энджи изначально не возлагает на него особых надежд, хоть и жаль пускать на ветер такую огненную мощь… Но и второй, и третий ребёнок наследуют причуду Рей, а потому попытки выжать из Тои хоть какой-то результат не прекращаются. Пока не становится очевидно, что Шото — именно то, что Энджи пытался получить почти пятнадцать лет.       Шото десять. Ожог на его лице выделяется ярким красным пятном. Он отшатывается, выпустив в Энджи очередной гребень ледяных пик, заметно дрожит от холода, но лицо у него сосредоточенное и злое. Он атакует всерьёз, насколько может, если бы мог — покалечил бы. Но не может. Пока ещё не может, но для того и учится. Пройдёт не так много времени — и он оставит позади не только сверстников — да они и так давно позади, Шото с рождения стартовал на совсем других условиях, — но и многих про. У него сильная причуда и очень сильный учитель.       — Я смогу, вот увидишь, — Шото почти шипит. Это наверняка угроза, и оттого звучит смешно. Меньше слов, больше дела, мальчик, на тебя возлагаются большие надежды.       Тое десять. Он еле слышно скулит, прижимает к груди обожжённые руки. Глаза на мокром месте, но пока только шумно дышит — опять будет рыдать, когда закончится тренировка.       — Я смогу, вот увидишь, — обещает Тоя и снова становится в боевую позицию, безуспешно пытаясь унять дрожь. Бьёт по мишени узконаправленным потоком пламени, но концентрации ему хватает всего секунды на три — этого мало, безнадёжно мало. Не сможет, сколько шансов ему ни давай, сколько ни вкладывай сил и времени. Он очевидно не справляется, но если и четвёртый окажется неудачным — Тоя останется единственным сколь-либо подходящим вариантом, поэтому тренировки продолжаются.       Шото пятнадцать. Пока он едва доходит Энджи до плеча, но он растёт, и растёт быстро, и он достаточно силён, чтобы реализация амбиций казалась близкой, как никогда раньше. Уже сейчас Шото превосходит большинство профессиональных героев — но этого мало. Он должен стать ещё сильнее, сильнее самого Энджи, сильнее Всемогущего. И он может. Это не просто потенциал — это неиллюзорная мощь, которую взрастил сам Энджи. Его лучшее творение.       Тое пятнадцать, он старше Нацуо на шесть лет, но почти на голову ниже. Он падает подрубленным стеблем уже через полчаса тренировки, его выворачивает от не слишком существенных нагрузок. Он слишком хрупкий. Глупо было надеяться, что из него выйдет толк. Единственная причина, по которой Энджи всё ещё продолжает тратить на него время — Шото ещё слишком мал, чтобы можно было трезво оценить его перспективы. Но как только подрастёт — станет ясно, насколько вообще имеет смысл это… Это.       Тоя надрывно кашляет и опирается на стену, чтобы не упасть — в уголках рта слюна испаряется от спонтанно вырвавшихся языков пламени. Не может контролировать даже такую мелочь.       Столько времени и сил потрачено впустую.       Энджи с трудом выныривает из воспоминаний, клейких и тягучих, смолистых. Они налипают на лёгкие и стенки горла, не дают толком дышать. Или это не воспоминания вовсе, а чувство вины. Оно не ново, оно было рядом всегда, как преданный пёс, и, как назойливого пса, Энджи отгонял его резкими окриками: что цель оправдает средства, что, достигнув вершины, эти дети будут ему благодарны. Что всё это окупится. Говорил твёрдо, почти убедительно, но сам себе не верил.       Воспоминания опутывают паутиной, ловчей сетью, тянут обратно — тяжёлые, вязкие. Удушающие. Или, может, не воспоминания это вовсе, а сквозная рана в боку, подштопанная, но всё ещё напоминающая о себе тупой тянущей болью. Или бессонница. Или нервы.       Или просто возраст. Герои живут недолго, год за два, а то и за три — профессия изнашивает. Энджи не нравится об этом думать, но для героики он совсем немолод. Пережил уже большинство сверстников. И более молодых. Неужели и правда возраст и дурные сантименты…       Энджи часто ловит на себе его взгляд. Тоя как будто никак не может принять реальность, и это раздражало бы, если бы Энджи не было всё равно. Или, вернее, если бы у него были время и силы, чтобы беспокоиться ещё и об этом.       — Папа? Вы с Шото уже закончили? — Тоя мнётся у дверей его кабинета, нервно жуёт губы. Энджи отрывает взгляд от верхнего отчёта из внушительной стопки.       — Да.       — Можно воспользоваться тренировочным залом?       — Делай, что хочешь.       У Энджи нет времени на пустые чаяния Тои. Так-то составлением отчётов обычно занимаются сайдкики, но Энджи предпочитает перепроверять лично.       Тоя не уходит, переминается с ноги на ногу, вцепившись в дверной косяк.       — Папа, я выучил кое-что новое… Можно тебе показать?       Ну да ладно. Раз уж столько времени на него уже потрачено — лишние десять минут погоды не сделают.       …если бы не слабое, слишком хрупкое тело, из него действительно мог бы выйти толк. Но «если» никого не волнует. Тоя может до бесконечности стараться прыгнуть выше головы, но он попросту на это не способен. Не в этой реальности. Не в этой жизни.       У Тои на ладонях гаснут искряще-голубые огоньки.       — Папа?.. — Тоя тяжело дышит, вместе с хрипом изо рта вырываются быстро умирающие сполохи. В отличие от Энджи, Тоя может и выдыхать огонь. Мог бы, если бы не был тем, чем является.       Жалкое зрелище.       Десять лет на ветер.       Всё же нет смысла тратить ещё больше. Не было смысла тратить даже эти десять минут.       Разочарование, выдохшееся за столько лет, но не угасшее, вспыхивает непрошенным огоньком. Энджи с раздражением смахивает его с плеча и разворачивается. К чёрту отчёты, нужно развеяться. Внеплановый патруль вполне подойдёт… Да. Работа. Работа отвлечёт…       — Папа!       Энджи уходит на патрулирование. Незачем забивать голову такой чушью.       Когда он возвращается — в доме душно и едко пахнет гарью. Второй тренировочный зал частично обуглен и целиком затянут ледяным панцирем. Глыбы льда пробили потолок и высадили одно из окон.       У Шото контроль куда лучше, значит, кто-то из старших. Средних.       Нацуо обнаруживается в своей комнате — с уже уснувшим Шото на руках. Не говорит ни слова, не отвечает на вопросительный взгляд Энджи, только смотрит затравленно и крепче прижимает Шото к себе.       Не он.       Старших дома нет.       На мобильном обнаруживаются двадцать семь пропущенных звонков от Фуюми и полтора десятка голосовых. Дочь редко звонит ему, чтобы не отвлекать от дел. Никогда — без крайней на то необходимости.       Энджи перезванивает. Двадцать минут спустя он уже в центральной больнице Мусутафу. В отделение ожоговой реанимации его не пускают, останавливают у самой двери. Замученного вида врач выходит к нему сам. Вернее, вместе с Фуюми — мелово-бледной, заметно дрожащей. Руки у неё в бинтах, а волосы слегка подпалены.       Всё-таки для её нетренированной причуды это было слишком.       Энджи хмуро выслушивает врача. Вышедшая из-под контроля причуда, спровоцированная нервным срывом, ожоги второй, третьей-А и третьей-Б степеней пятидесяти процентов площади поверхности тела.       Фуюми жмётся к нему и рыдает. Это отвлекает.       Нервный срыв. Опять. Может, всё-таки, наследственное? Энджи думает, что надо бы проверить Шото на предрасположенность к психическим расстройствам.       Врач не даёт никаких прогнозов и обещаний, просит дать время. Не отпускает комментариев, не задаёт вопросов, не пытается читать нравоучения и душеспасительные лекции. Коротко и по существу. С такими легко иметь дело.       Энджи оставляет внушительную сумму — на отдельную палату, конфиденциальность и прочие прелести VIP-обслуживания. Врач ничего не говорит, только кланяется чуть ниже.       Энджи уезжает вместе с Фуюми.       Она плачет всю дорогу. Успокаивается, только когда они уже почти подъезжают к дому — прикладывает к лицу заледеневшие ладони, приводя себя в порядок и снимая красноту и отёки с опухших глаз.       Что-то в её отработанных движениях подсказывает, что она делает это далеко не в первый раз.       В доме как будто становится ещё тише. Раньше их было шестеро, плюс приходящая прислуга, теперь — лишь четверо. Фуюми ничего не говорит, но глаза у неё больные и красные чаще, чем обычно. Шото… не факт, что понял, что произошло. Ему всего шесть, он до сих пор толком не отошёл от срыва Рей, и Энджи не считает нужным объяснять ему, что психические отклонения в их семье, похоже, передаются по материнской линии. Нацуо избегает Энджи ещё тщательнее, чем раньше.       Из больницы звонят регулярно, утром и вечером докладывая о состоянии Тои. Это длится почти две недели. Трижды Энджи порывается приехать, трижды врач «настоятельно не рекомендует». А затем Энджи звонят посреди ночи, и, как бы ни хотелось отдохнуть после не самого лёгкого дня, сон развеивается в ничто от одного слова.       Сбежал.       Энджи поднимает на уши полицию по всему региону и приставляет к дому пару сайдкиков — от греха подальше. Он не самого высокого мнения о полицейских, но даже при желании не смог бы упрекнуть хоть одного в недостаточно ответственном подходе. Поиски длятся четыре месяца, но не приносят никаких результатов. Сгинул, не оставив ни следа, ни пепла.       Тоя числится пропавшим без вести уже девять лет.       Энджи трёт гудящие виски и разгрызает очередную таблетку обезболивающего. Стоило бы запить, но забота о здоровье никогда не занимала ведущие позиции в его списке приоритетов. Не до того.       В последнее время ему всё чаще не дают покоя воспоминания о семье. Обрывочные, болезненные. Заполняющие лёгкие вязким и едким чувством вины, от которого не избавиться, которое разрослось раковой опухолью и пустило метастазы.       Тянущая боль в груди никак с этим не связана.       Просто рана всё ещё не зажила.       Просто меняется погода.