Неправильно

      Отношения никогда не стояли в списке приоритетов Энджи на первом месте. Даже с семьёй. С которой теперь он отчаянно пытается эти отношения наладить — с трудом, с деятельной помощью дочери, с вялой не поддержкой, но хотя бы заинтересованностью со стороны младшего сына, с ярым неприятием со стороны ста… Нацуо.       Энджи старается хоть как-то сбалансировать работу, семью и попытки не угробить здоровье окончательно, и основной упор делает на первые два пункта. У него нет и не может быть ни времени, ни сил на что-либо ещё.       Поэтому, когда Ястреб целует его, Энджи ставит точку, не позволив начать предложение.       Не отталкивает — просто ждёт, не размыкая губ, не говоря ни слова. Медленно качает головой, когда Ястреб отстраняется и смотрит с немым вопросом, почти мольбой. И его взгляд становится потерянным и отчаянным. Это длится всего несколько секунд, бесконечно долгих и неуютных, для Энджи — неловких, для Ястреба — наверняка мучительных.       Возможно, стоило бы что-нибудь сказать, разрядить обстановку, но Энджи никогда не умел подбирать слова. Наоборот, он был и есть человеком действия, однако здесь и сейчас не может сделать ничего, что не усугубило бы ситуацию ещё больше. Зато говорить умеет Ястреб — нервно смеётся, пытается отшутиться, а в груди у него клокочет так, что даже Энджи слышно.       Кого ты пытаешься обмануть, мальчик? И зачем? Никто ведь не станет смеяться — ни над твоими шутками, ни над твоими чувствами, так зачем, только себе же больнее делаешь. Зачем тебе всё это?..

***

      — У тебя что-то случилось на работе.       Фуюми не спрашивает, просто констатирует факт и предлагает поговорить. В последнее время они часто беседуют за ужином. О работе, о новостях, о расплодившихся за последние пару лет кошках, заполонивших сад и лезущих в дом. Даже сейчас по комнате гуляют сразу два кошачьих подростка, оглушительно тарахтят и выпрашивают подачку.       — Мой напарник, — Энджи не видит смысла скрывать. Один кошачий подросток, бело-рыжий и пятнистый, трётся о его бок с таким упорством, будто пытается с себя кожу счесать.       — Он тебе признался? — Фуюми подливает чай им обоим. Энджи не давится воздухом только потому, что давно отвык проявлять удивление — в его профессии любые излишние эмоции чреваты потерей концентрации и пропущенным ударом.       Вместо этого Энджи кивает в знак благодарности и берёт свою юноми. Пар поднимается над чаем густыми белыми завитками. Не меньше минуты они молчат, пьют чай и наблюдают за кошками.       — Это было так заметно? — наконец, спрашивает Энджи. Вторая кошка, черепаховая и невыносимо пушистая, запрыгивает ему на колени и принимается тарахтеть с двойным усердием.       — Очень, — Фуюми придвигает к нему тарелку с дайфуку. — И тебе тоже.       Энджи не спорит. Это правда было заметно. Не с самого начала, но встречи с — Энджи на пару секунд задумывается — пятой. Когда они возобновили сотрудничество после его, Энджи, вынужденного перерыва «по состоянию здоровья». Во внимании Ястреба было что-то, что не вписывалось в отношения ни «просто напарников», ни «друзей». Хотя друзей у Энджи не было. Человека, ближайшего к этому определению не так давно похоронили — останкам даже не потребовалась кремация. Повторная.       После произошедшего в Фукуоке общаться с Ястребом стало как будто бы проще. Не в последнюю очередь потому, что этот щегол заслужил его уважение. И, пожалуй, перестал так уж откровенно нарываться на конфликт.       С ним оказалось легко работать и интересно общаться. Ястреб был профессионалом, с которым стоило считаться, напускные легкомыслие и безалаберность не так уж тщательно таили острый ум и, увы, крайне острый язык, за который временами его обладателя хотелось прибить.       Ястреб не скрывал, что с детства был его фанатом. Энджи потребовалось время, чтобы начать различать, когда тот шутит или подкалывает, а когда говорит серьёзно.       Комментарии на тему их своеобразной дружбы-напарничества, «здесь сплошные парочки, возьмём с них пример?» в кафе на обеденных перерывах — шутка повторялась из раза в раз. Энджи её из раза в раз пропускал мимо ушей и заказывал двойной эспрессо, чтобы Ястреб не лез к нему в чашку, словно воробей в птичий фонтанчик. Мальчишка пил либо фруктовые чаи, либо, если случалось зайти куда-нибудь после работы, пиво. Энджи даже было интересно, с какого количества унесёт его худосочную тушку — Ястреб был по-птичьи лёгким. Энджи убедился в этом, когда посреди патрулирования тот свалился ему как снег на голову — вернее, на плечо… на наплечник, Энджи даже не успел погасить верхнюю часть костюма — устроился попугаем на жёрдочке и начал трещать над ухом. Трещал, надо отдать ему должное, по делу, докладывал результаты своих наблюдений с высоты птичьего полёта, но Энджи всё равно ссадил его на землю, а Ястреб случайно — случайно ли? — мазнул крыльями по его лицу, неоправданно рискуя подпалить перья.       …либо эти несчастные пятьдесят килограммов перьев и норова обладали редкостной устойчивостью к спиртному, либо Ястреб чётко знал свою меру, так как ни пьяным, ни хотя бы слегка захмелевшим Энджи его не видел ни разу. Хотя… он и в трезвом-то виде зачастую то нёс редкостную ахинею, то начинал неуютно откровенничать, вызывая неловкость даже у сайдкиков, которые вообще были не при делах. Энджи спокойно воспринимал эти откровения — слова оставались словами, не требовали ответной реакции. Просто принимал к сведению чужое дружелюбное — очень дружелюбное — отношение. Симпатию. Ладно уж, влюблённость.       Да, безусловно, это было заметно. Но влюблённость Ястреба не была навязчивой, не мешала работе и общению, ни на что не влияла… до сих пор.       Это неправильный разговор, отрешённо думает Энджи. Всё как-то шиворот-навыворот. Не та тема, чтобы обсуждать с дочерью.       Он берёт кофейный дайфуку, Фуюми — пурин. Кошки верещат, пытаясь выпросить хоть что-то, но в присутствии Энджи дисциплину в этом доме вынуждены соблюдать даже животные, и вместо подачки им приходится довольствоваться почёсыванием.       — У меня нет времени на отношения с другими людьми. И… Нет, — Энджи шумно вздыхает, чем пугает прикорнувшую черепаховую кошку. — Это просто неправильно.       — Из-за мамы? — взгляд Фуюми, обычно близоруко-рассеянный за стёклами очков, вдруг становится пронзительным и льдистым. Как у Шото. И Нацуо.       И Тойи.       Чай внезапно кажется стрихнинно-горьким.       — Да.       Из-за Рей.       Потому что у Энджи слишком много незакрытых гештальтов, чтобы открывать новые. Потому что сперва ему нужно исправить старые ошибки. Хотя бы те, которые исправить реально.       Фуюми молчит и смотрит на него поверх оправы запотевших от горячего чая очков. Нервно сжимает в ладонях расписную юноми, а по рукавам её кофты ползёт иней. У Шото тоже так бывает, когда он задумывается.       Энджи никогда не может угадать, о чём думают его дети. Даже Фуюми, с которой всегда было проще — уже просто потому, что она, сколько Энджи её помнит, не проявляет к нему хотя бы открытой неприязни, а в последние месяцы и вовсе поддерживает, как может.       — Это… похвально, — медленно произносит Фуюми, очевидно тщательно подбирая слова. — То, как ты стараешься ради нас. Даже Нацу это видит. Не скажет этого вслух, но он видит и признаёт.       Во второй раз за вечер дочь застаёт его врасплох.       Энджи не знает, как реагировать, и от этого ему неуютно.       — Ты говорила, что…       — Знаю, — Фюуми почти никогда его не перебивает, и Энджи озадаченно замолкает на полуслове. — Говорила, все мы можем мечтать. Но я ведь понимаю, что мы никогда не будем нормальной семьей. Ты, мама, мы четверо, — в том, как она говорит, есть что-то типично-учительское, отрешённо думает Энджи. Или не в том, как, а в том, что. Прописные истины, которые ему, отчего-то, неизвестны или непонятны. — Знаешь, такой идеальной и правильной, как в рекламе майонеза. Это не про нас.       Ответить Энджи нечего, как нечего и добавить. Есть вещи, которые не вернуть и не восстановить.       — Не про нас, — с нажимом повторяет Фуюми, нервно жуёт губы. — Но Шото… Шото нужен отец. И Нацу, и мне, — едва ли она пытается уязвить, это было бы совсем не в её духе, но укол выходит болезненным.       Очень болезненным.       — И у тебя начинает получаться.       Третье потрясение за вечер — это слишком много. Энджи коротко выдыхает, а юноми в его ладонях ощутимо нагревается — на поверхности чая появляются и лопаются пузырьки.       Они часто говорят с Фуюми, говорят обо всём на свете, иногда даже о довольно личном, но сегодня балансируют на очень тонкой грани с «я не был готов к этому разговору». Энджи кажется, будто он случайно открыл ящик Пандоры. Который сам же и наполнил, запер и задвинул в дальний угол.       — Но у вас с мамой ничего не будет. Ты же знаешь. Это… Это не то, что надо пытаться исправить или выстроить с нуля. Это не нужно ни тебе, ни маме.       Энджи знает. С Рей нечего «исправлять», незачем заставлять её оглядываться и вспоминать прошлое — для её же блага. Лучшее, что он может сделать — дать ей свободу. И он так и поступит, как только она оправится достаточно, чтобы покинуть стены больницы.       — И это нормально, — Фуюми смотрит на него с исключительно знакомым ледяным упрямством, будто в зеркало взглянул. Всё-таки она его дочь, а родственное сходство проявляется в самых неожиданных мелочах. — Поэтому хотя бы здесь ты можешь не оглядываться на нас.       — Здесь? — Энджи не успевает переключиться. Разговор свернул в слишком личное русло, перед глазами всё ещё стоит дверь триста пятнадцатой палаты.       — На тебе лица нет, — припечатывает Фуюми. — Значит, тебя сильно проняло. В последний раз ты сидел с таким лицом, когда ездил на курсы к Шото.       …Фуюми, как и Ястреб, бывает до неуютного внимательной. И в тот раз тоже развела Энджи на долгий разговор по душам. Хотя тогда больше говорил сам Энджи, а…       Ястреб. Господи, весь этот разговор начался из-за него, как вообще всё до этого дошло… Мальчишка стал слишком привычным, проник под кожу и в мысли, и это неправильно.       — Он твой ровесник, — выдаёт Энджи один из самых очевидных аргументов в пользу непонятно чего и устало трёт переносицу. С Фуюми сталось бы подметить подсознательную попытку закрыть лицо ладонью, чтобы уйти от неприятной темы, но она этого не делает.       — Ты не обязан это со мной обсуждать, — Фуюми пожимает плечами и берёт с тарелки ещё один дайфуку. — Но своё мнение я высказала. Вы — взрослые люди, он своё отношение к тебе уже обозначил, дальше решай сам. Без привязки к семье. Мы в любом случае знаем, что ты о нас помнишь и заботишься. Обо всех нас. — Её слова снова колют, ощутимо, но на этот раз небольно, а взгляд, теперь уже непристальный, больше не кажется морозно-колючим. — Ещё чаю?       Энджи снова не успевает переключиться, но от чая всё же не отказывается.

***

      Ястреб смотрит на своё отражение.       Непривычно потрёпанное — лицо пестрит пластырями и ссадинами. На сегодняшнем патрулировании ему попался неудобный противник, который телепортировался с места на место, будто вибрировал с амплитудой в пять метров, и эта ощетинившаяся лезвиями зараза слегка подпортила ему фотогеничность.       Хорошо, что ближайшая съёмка только через неделю — Ястреб не любит, когда его подолгу штукатурят, а затем затирают все погрешности в фотошопе до состояния восковой куклы. У медиаиндустрии, конечно, свои законы, но у Ястреба на всё своё мнение, которое он готов отстаивать с боем и предынфарктным состоянием фотографа, визажистов, стилистов, редакторов и всей этой креативной братии…       Меньше всего его волнует своё лицо на обложках. Он не для того последние пятнадцать лет своей жизни оттачивал контроль над каждым пером, чтобы быть декоративной пташкой. Это всё напускное, вынужденная мера, одна из многих масок, от которых Ястреба с души воротит, но его мнение на этот счёт никого не интересует. Эти распоряжения он не оспаривает. Делает, что велено, и наслаждается иллюзией свободы в пределах золотой клетки.       От него многого ждут. С самого детства. Ястреб талантлив, гениален даже — это не секрет ни для кого, для него — в первую очередь. Он не подводит ничьих ожиданий, и до сих пор безупречно выполнял всё, что от него требовали, завуалировав приказы просьбами о неоценимых одолжениях.       В этот раз его переоценили.       Ястреб проводит ладонями по лицу, оттягивает пальцами веки, разглядывая больные, красные глаза. Кажется, что если потянуть чуть сильнее — верхний слой кожи сползёт, обнажая скрытое под ним второе лицо, почти такое же, отличающееся только шириной улыбки и прищуром.       В последние дни Ястреб плохо спит, может, потому и посещают такие мысли… Он продолжает смотреть в зеркало, будто пытаясь разглядеть что-то за отражением.       Сколько можно носить маску, пока она не начнёт прирастать? Сколько будет заживать рана, когда срываешь эту маску вместе с кожей? Или, может, действительно стоит просто потянуть — и пусть кожа разойдётся по невидимым швам, сползёт чулком? И обнаружится под ней вовсе не второе лицо, а голое мясо.       Память услужливо подбрасывает гротескное лицо Даби, держащееся на скобах и честном слове, и Ястреб с глухим стоном прислоняется лбом к зеркалу, с трудом сдержав порыв удариться о стекло с размаху.       Смотреть на себя противно, как будто кожа уже поползла, будто он уже разлагается, будто и не осталось уже ничего, будто-будто-будто.       Невыносимо хочется быть честным с собой хоть в чём-то. Хотя бы в какой-то мелочи не притворяться, быть не тщательно продуманной аватарой самого себя, а просто… просто собой.       Ястреб заставляет себя уйти из ванной и рухнуть лицом вниз на диван, занимающий чуть ли не половину в остальном почти нежилой комнаты.       Для героя номер два он живёт… Нет, не «скромно», у него более чем недешёвые пентхаусы в Киото, Йокогаме и родной Фукуоке. Но, пожалуй, неприглядно. Менеджер бы точно не оценила полупустую квартиру и батареи пивных банок в холодильнике. Если бы заглянула к нему домой, конечно же. Но тогда Ястреб просто сказал бы, что она не понимает всю прелесть гранжа. Или ещё как-нибудь отшутился бы. Наверное.       Хочется быть честным с собой хоть в чём-то. Ястреб перекатывает эту мысль по черепной коробке, гоняет от стенки к стенке, как кошка — клубок шерсти. В голове ещё более пусто, чем в квартире.       Было ведь много опций. Какую музыку слушать, какую одежду носить, как вести себя на публике… хотя нет, последнее — точно не вариант. Тогда — как держаться с сайдкиками и прочими коллегами по цеху. Но нет, из всех возможных вариантов Ястреб выбрал именно «в кого влюбиться». И, что ещё хуже, рискнул признаться.       Из всех его несмертельных ошибок эта — самая болезненная.       Он знает о Тодороки Энджи, пламенном герое Старателе, всё, что возможно знать о человеке, тщательно избегающем излишней публичности. В конце концов, Ястреб очень наблюдательный. В какой школе работает старшая дочь, где учится средний сын, в какой больнице уже без малого десять лет находится жена, а в какой в последний раз видели старшего сына. О младшеньком и говорить не приходится — на него Ястреб мог бы составить подробнейшее досье, будь у него в этом необходимость. Для него система охраны Юэй не страшнее бордюра, было бы желание.       Ястреб чувствует себя сталкером.       Но то, что происходит за воротами имения Тодороки — не для чужих глаз и ушей. Даже не для его собственных. Ястреб не имеет ни малейшего представления, какие отношения у Энджи с семьёй, фактами не располагает, а догадки здесь неуместны. Он совершенно не понимает, что у Энджи на душе.       Удивительно, что на его дурную, самонадеянную попытку признания Энджи отреагировал так… сдержанно. Мирно даже. Без резкого отказа, без демонстративного отвращения. Даже отталкивать не стал. Можно даже сказать, проявил неожиданный такт и понимание, не стал даже комментировать. Даже-даже-даже.       Даже надеяться не стоило. Зачем? Дурак, господи, какой же он дурак…       Понимал же, что Эн… Старатель. Ястреб старается не называть его по имени хоть бы и в мыслях. Незачем наивно приближать, незачем строить иллюзии. Понимал же, что Старатель едва ли его примет, на то был целый список причин, о части которых наверняка не догадывался даже сам Старатель, зато Ястреб корил себя за них денно и нощно с перерывами на самоедство по дюжине других поводов.       В детстве Ястреб был фанатом героя Старателя. Повзрослев, он влюбился в Тодороки Энджи.       Влюбился ли?       Ястреб перекатывается на спину, обвивает себя крыльями, как коконом, и вперивает бессмысленный взгляд в непомерно высокий — можно было бы прямо в квартире летать — потолок.       Влюбился ли? Ястреб много раз задавал себе этот вопрос. Раскладывал чувства по полочкам, пытаясь убедить себя, что это просто детское восхищение, уважение, интерес — что угодно, но не…       Не получается.       Зачем только было лезть. Ведь мог же довольствоваться тем, что имел — Энджи подпустил его так близко. Позволил быть напарником, боевым товарищем. Другом.       Зачем было пытаться подлететь ещё ближе…       Ястреб чувствует себя Икаром в худшем из возможных смыслов.       Это по-детски, но Ястреб его избегает. Уже больше недели — сайдкики смотрят на него с недоумением, спрашивают, почему вдруг изменился режим патрулирования. Ястреб снова и снова отшучивается, что зовёт родная Фукуока, а теперь на помощь призывают Осака, Кобе, Нара. Никак не пересекаются патрули, что ж ты будешь делать.       Занимательная арифметика — если старший сын Старателя старше него на два года, старшая дочь — на три недели, а сам Старатель старше него в два раза, то каковы шансы Ястреба на успех?..       Ястреб с отвращением срывает куски вздумавшей отрастать шебутной маски. Наедине с собой — никаких напускных шуточек, от них и так уже блевать тянет.       От одного себя тянет блевать, от другого — сложить крылья и нырнуть головой вниз с верхушки Зеркального Паруса.       Вместо всего этого Ястреб сползает с дивана и плетётся к холодильнику, отыскивает среди пивных банок бутылку ячменного чая. Так себе вариант для середины зимы, но пива хочется ещё меньше. Да и не сказать, что он обычно много пьёт, разве что за компанию. А что холодильник забит — так в магазины Ястреб без крайней на то нужды не выбирается. Якитори можно и доставкой на дом заказать. Или пиццу.       Вылакав полбутылки горьковатого чая, Ястреб возвращается на диван. Телевизор включать не хочется, а смотреть стену или потолок — занятие не из интеллектуальных, совершенно не отвлекает от назойливых мыслей.       Ястреб не хочет лишний раз шевелиться, поэтому, когда мобильный разражается попсовой песенкой, название которой совершенно не задерживается в голове, он, не глядя, принимает звонок и сразу переключает на динамик.       — Да?       — Я хочу поговорить, — низкий гулкий голос заполняет всю комнату, и Ястреб обмирает, будто это не голос вовсе был, а нервно-паралитический яд. — Мы можем встретиться?       Сердце ухает вниз с такой скоростью, что Ястреб не успевает его подхватить — ни руками, ни перьями, ни ловчей сетью. Вот тебе и «быстрый, слишком быстрый». Только не там, где надо.       От сердца откалывается ещё один кусок. Оно уже всё выщерблено, в трещинах, как ещё только биться продолжает.       — Я… Можем.       Ястреб больно закусывает губу. Он не готов ко встрече с Эн… Старателем, не готов к разговору — какому бы то ни было.       Старатель — человек правил и формальностей. Более чем вероятно, что он просто хочет поставить точку, чтобы не осталось недомолвок. Даже наверняка.       И хорошо. Так честнее.       …кого он обманывает. Он бы предпочёл уютный самообман.       — У тебя ведь завтра выходной?       — Да, — Ястреб надеется, что его голос звучит не слишком жалко. — Больше отгул, чем… Выходной. Да.       Сегодня его не так уж сильно потрепало, ничего такого, просто имеет же человек право на отдых, за то и борются профсоюзы.       — У тебя что-то случилось, — Старатель не спрашивает. Ястребу почти физически больно от беспокойства в его голосе. Нельзя так, это даёт ложные надежды. Это жестоко.       — Просто спал уже. Молодой растущий организм требует много отдыха! Ты в курсе, что люди растут до двадцати пяти лет? Так что я ещё могу вымахать, буду не ястребом, а кондором! Андским.       — Тогда завтра ближе к полудню, — констатирует Старатель, будто бы вовсе пропустив мимо ушей всю эту орнитологическую чушь. — Где тебе удобно?       Ястребу почти смешно. Старатель собрался ехать шестичасовым шинкансеном? Вот ведь ранняя пташка…       Ястребу хочется прижать к лицу подушку и кричать, пока не сорвёт голос.       — Можно у меня. Я сброшу адрес.       Даже уборку делать не надо. Его холостяцкая квартирка почти образцово чистая, разве что немного пыльная. Хотя пылиться тут особо нечему.       — Жду. До завтра.       …после его ухода, по крайней мере, не нужно будет никуда идти, чтобы напиться до забытья.

***

      Энджи быстро находит нужную высотку. Центр города, настоящее осиное гнездо, жужжащее и беспокойное. Энджи такие места категорически не нравятся, он не просто так выбрал для дома своей семьи один из самых тихих районов Мусутафу.       Ястреб явно любит высоту — забрался на самую верхотуру. Энджи поневоле задумывается, слетает ли Ястреб вниз своим ходом, когда лень ждать лифт.       Какие же глупости лезут в голову.       — Доброе утро, — приветствует его Ястреб, открыв дверь. — Проходи-проходи, у меня тут, конечно, не вилла, но потолки головой не зацепишь. А, да, разуться можешь вот здесь, пальто — во-о-он туда. Чай, кофе, потанцуем?       Ястреб выглядит взъерошенным и невыспавшимся. Больным. Бодрый тон и широкая улыбка не вяжутся с замученным взглядом. Поэтому Энджи решает не тянуть.       — Я подумал над твоим предложением.       Энджи мысленно морщится от выбора слов. Будто бизнес-концепцию обсуждает. Он ведь правда всё продумал, всё решил… По крайней мере, для себя. Но окончательное решение принимать не ему.       Наигранная улыбка Ястреба исчезает быстрее, чем Энджи успевает сделать вдох, чтобы продолжить.       — Извини. Забудь об этом, хорошо? Я... я не должен был, — от Ястреба почти ощутимо разит горечью. Похоже на пережжённый кофе. — Давай сделаем вид, что ничего не было, просто…       Энджи останавливает его, выставив вперёд ладонь. Подожди. Помолчи. Дай сказать.       Ему и так непросто подбирать слова. Никогда не удавалось.       Особенно с близкими.       Ястреб замолкает. Смотрит. Энджи совершенно неуместно думает, что в какой-нибудь теледраме, из тех, какие смотрит по вечерам Фуюми, чтобы разгрузить голову, сейчас наверняка дали бы крупным планом лицо, с фокусом на глаза и каким-нибудь банально-пошлым спецэффектами. Размытый фон, затемнение краёв, дополнительные блики.       Но глаза у Ястреба совершенно нормальные. Чёткие чёрные контуры, похожие на татуировки, желтовато-карие радужки. Обычные глаза, разве что покрасневшие, как от сильного недосыпа.       Энджи не умеет подбирать слова, но Ястреб, по крайней мере, в состоянии его выслушать. И, возможно, постарается понять.       Возможно, у него это даже получится. Энджи за эту неделю докопался до таких закоулков души, о существовании которых раньше и не подозревал. И первым откровением было то, что он скучал. Он скучал по Ястребу, ему не хватало общества этого шумного, дерзкого, подчас невыносимого мальчишки, к которому он привык. Который за какие-то пару месяцев проник под кожу, стал до того привычным, что без него сразу возникала неуютная пустота. Который стал нужным.       — Я — не лучший выбор, — медленно произносит Энджи, взвешивая каждое слово. — И ты это знаешь.       Ястреб смотрит на него выжидающе, медленно моргает — выглядит это почти гипнотически, будто он не ястреб, а удав, — и Энджи продолжает.       — О моём характере. О моей семье.       Энджи даже не сомневается, что Ястребу известно всё, что вообще можно было узнать о Рей и детях из тех скудных обрывков информации, которые всё же просачиваются в СМИ.       — Знаю. Я много о тебе знаю, — у Ястреба очень больные глаза. И улыбка вымученная, больше похожая на судорогу. — С детства был твоим фанатом, я не рассказывал?       О себе Ястреб рассказывал преступно мало. Ничего важного, по крайней мере — только тонны чепухи — какие бренды предлагали ему контракты, для каких журналов снимался. Энджи думает, что стоило бы повнимательнее слушать эту чепуху. Ему ведь действительно совсем немного известно о Ястребе. Если разобраться — его публичность предельно поверхностная. Ничего важного, ничего существеннее фанатских визгов. Ничего сверх скупых фактов и бессмысленной мишуры. Детский дебют в родной Фукуоке, стремительный взлёт одиннадцать лет спустя. Счётчик пойманных злодеев, позиции в рейтинге популярности за последние пять лет. Затёртые до безликого совершенства рекламные фотографии десятка брендов.       Ничего по-настоящему личного.       Энджи по крупицам вылавливал из памяти всё то, что давало ему хоть какие-то зацепки, что давало возможность осознать собственное отношение к Ястребу.       Самое ценное — эти самые мелочи. Привычки, предпочтения, мимика. То, как Ястреб сбивается на провинциальный говорок, когда взбудоражен, как взлетает и приземляется на несколько метров впереди, когда не поспевает за быстрым шагом Энджи во время плановых патрулей — разница в росте играет роль и здесь.       Уже сам факт того, что Энджи обратил внимание на эти мелочи, запомнил их, говорит о многом. По крайней мере, для него.       …мальчишка. Ему всего двадцать три, он в два раза младше Энджи. Младше Тойи. Даже младше Фуюми. Мальчишка, который зачем-то из всех возможных вариантов выбрал самый проблемный и неприглядный. Энджи ещё мог бы понять, прояви к нему интерес кто-нибудь из молодых вертихвосток без имени и статуса, вне зависимости от пола — это можно было бы оправдать хотя бы меркантильностью. Но Ястреб?..       — Тогда я не понимаю, как тебя угораздило.       — Ну, говорят же, любовь зла, — Ястреб улыбается через силу, наворачивает круги по слишком уж просторной комнате. У него здесь действительно очень пусто — диван, кофейный столик, телевизор. Точка. — Или как там… Сердцу не прикажешь, всякое такое…       Ему явно тяжело говорить. Энджи предельно некомфортно. Он не затем сюда приехал, чтобы усугублять положение для Ястреба. Наоборот. Совсем наоборот. Но они оба не имеют права действовать на эмоциях. Руководствоваться сиюминутными эмоциями, симпатиями. Не то время, не те обстоятельства.       — Ты понимаешь ситуацию? — тихо спрашивает Энджи.       Ястреб наверняка всё понимает. Возможно, даже лучше него самого. Энджи не сомневается в его проницательности, как не сомневается и в том, что когда Ястреб всё же решил сделать первый шаг — тогда, после патрулирования в Мусутафу, — он чётко осознавал все возможные варианты развития событий.       Ястреб не отвечает, только кивает — дёрганно, нервно. Энджи злится на себя, что не может перейти непосредственно к цели своего визита. Не может перейти к сути. Сказать уже всё, как есть.       — У каждого поступка есть последствия.       — Ты их боишься? — Ястреб останавливается — от его мельтешения у Энджи уже начинает кружиться голова, — подступает на полшага ближе. Но по-прежнему их разделяет несколько метров.       — Нет. Но я их осознаю.       — Тогда…       — Выслушай меня, — просит Энджи, в три шага сокращая дистанцию. Ястреб не порывается отпрянуть, только смотрит затравленно. Энджи осторожно касается его лица — собственная ладонь кажется несуразно огромной и грубой, слишком сильный контраст с этим птенцом. Даже при том, что он знает, что Ястреб — далеко не канарейка, что его не сломать неосторожным прикосновением.       — Мы не можем это афишировать. Не сейчас. Слишком опасно.       Ястреб кивает. Он всё понимает, он очень умён, как бы ни строил из себя легкомысленного мальчишку.       У него как будто даже перья потускнели. Ястреб на голову ниже и выглядит слишком, до неприличия юным. Жмётся щекой к его ладони, будто пытаясь кожей поймать крохи тепла, смотрит недоверчиво, почти умоляюще. Очень знакомо. Почти как в прошлый раз.       — Поэтому давай постараемся, чтобы наши личные отношения остались нашим личным делом.       Ястреб вхолостую открывает и закрывает рот — он похож на ударившуюся о стекло синицу, ошарашенный и плохо понимающий, что происходит.       Ястреб на голову ниже — поэтому Энджи приходится наклониться.       На вкус Ястреб как ячменный чай и очень много сахара.       Несколько долгих, очень долгих секунд мир стоит на паузе — и, наконец, Ястреб отмирает. Отвечает с неожиданным жаром — цепляется за лацканы его пиджака, притягивая ещё ближе, и это чудовищно неудобно. Кажется самым естественным поднять его — до чего же лёгкий, будто у него действительно полые птичьи кости, — и Ястреб не возражает, только всё вокруг окрашивается алым от раскрывшихся куполом крыльев.       Кажется, это длится довольно долго, потому что лёгкие начинают знакомо гореть. Хотя обычно это происходит по совершенно другим причинам. Из-за собственной причуды.       — Поставь меня на пол, — сипло просит Ястреб, чуть отстранившись, чтобы глотнуть воздуха. Горячее дыхание щекочет рассёкший лицо шрам.       Энджи повинуется, не сводя с него пристального взгляда. Ястреб быстро облизывается — губы у него чуть припухшие и яркие.       — Ты отвратительно целуешься, — констатирует Ястреб. Он дышит тяжело, со свистом, и даже Энджи может сказать, что недовольным он не выглядит.       — Научишь.       Ястреб не то фыркает, не то вздыхает, утыкается лбом ему в грудь — выше не дотягивается. Энджи осторожно гладит его по волосам — мягким, слишком мягким, будто и не ястреб вовсе, а цыплёнок.       В груди у него что-то клокочет.       — Если ты начнёшь рыдать — я не буду знать, как реагировать, — очень серьёзно предупреждает Энджи.       — Не дождёшься, — Ястреб шмыгает носом. — Сам довёл — теперь работай носовым платком, грелкой и всякое такое…       Энджи не возражает. Носовым платком он работать точно никогда не умел, с грелкой проще — от него всегда веет жаром. Хотя в Ястребе как будто вечный двигатель, как ему вообще может быть холодно?       Видимо, может.       Ястреб молчит и жмётся к нему замёрзшим птенцом. Ёрзает, цепляется то за пиджак, то за свитер, беспокойный и юркий. Вздыхает так глубоко и шумно, что становится непонятно, откуда у него такой объём лёгких.       — Ты уверен? — спрашивает он тихо.       — Нет, — Энджи не отпускает Ястреба и упрямо смотрит поверх его головы. — Это может быть второе самое неправильное решение в моей жизни. А может быть и очень правильное. В любом случае, я…       — Если ты сейчас скажешь «постараюсь», — перебивает его Ястреб, — я буду долго и неприлично ржать.       С какой же скоростью меняется настроение у этого мальчишки…       — Не прошло и пяти минут, а я уже хочу тебя ударить, — вздыхает Энджи и покрепче обнимает Ястреба, стараясь вжать его лицом в плечо ровно настолько, чтобы тот хоть несколько секунд помолчал. У Ястреба трясутся плечи. От смеха, уточняет Энджи, на всякий случай проверив. Это от смеха.       — Придушишь же.       — Не придушу. С тобой лучше, чем без тебя.       Звучит это коряво, как его жизнь. Зато правда. Энджи не умеет вязать словесное кружево, он говорит всегда чётко и по делу, подчас куда резче, чем стоило бы, не размениваясь на сантименты. Но сейчас он посчитал это уместным.       — Это был комплимент? — Ястреб всё-таки выпутывается из его рук, демонстративно-наивно хлопает глазами. Очевидно работает на публику, хотя публика из Энджи исключительно неблагодарная.       — Констатация факта.       — Не романтик ты…       — И об этом ты тоже прекрасно знал. И тебя это не остановило.       — И зануда…       — И об этом ты тоже знал.       — Угу… — Ястреб бодает его головой в грудь. — Долго мы ещё стоять будем? У меня уже шея затекла смотреть на тебя снизу вверх.       Диван легко устраняет эту проблему, а Энджи не может выкинуть из головы исключительно дурацкую картинку себя-курицы с прижавшимся к боку цыплёнком. Ястребёнком. Который, чудное дело, молчит, вцепившись в него мёртвой хваткой. Как будто пытается привыкнуть к тому, что его даже не порываются оттолкнуть.       Энджи перебирает в голове все мысли последней недели, разговор с Фуюми, все эти последние два месяца, прошедшие со злополучного боя в Фукуоке, а Ястреб сопит рядом, и было бы совершенно неудивительно, окажись, что он заснул.       — Ястреб, — тихо окликает Энджи и немедленно натыкается на очень внимательный взгляд. Красивый цвет. Медовый.       В ответ не доносится ни слова — Ястреб готов слушать.       — Ты ведь понимаешь, что это неправильно, — Энджи просто обозначает факты, для него они не меняют ровным счётом ничего, но не озвучить их было бы… неправильно.       — Неправильно, — спокойно соглашается Ястреб и снова затихает, прижимается к нему и закрывает глаза.       Всё, на что они только что подписались — неправильно. Настолько неправильно, что даже не понять, с какой стороны подступить. Но Энджи это не тревожит. Они оба сделали этот выбор, сделали сознательно и обдуманно, и по крайней мере одна из сторон взвесила все за и против.       Энджи только надеется, что ни ему, ни Ястребу не придётся об этом жалеть.