burning up&down

      Запах гари выедает глаза. Скребёт по стенкам горла сальными пальцами с зазубренными ногтями, запускает их в лёгкие, тщательно облапывает изнутри всю грудную клетку, а затем сворачивается змеиными кольцами где-то под диафрагмой.       Суми кашляет, пытаясь избавиться от засевшей внутри твари, жёсткая чешуя которой словно покрыта толстым слоем слизи. Извиваясь внутри, она одновременно и больно скребёт, будто крупным наждаком, и заполняет все пустоты этой проклятой слизью, вязкой и зловонной.       Слишком много дыма. Липкого, чёрного, густого — его можно потрогать, утонуть в нём, увязнуть, как в горячей смоле.       Кожа сгорает быстро. Краснеет, идёт пузырями, лопающимися с шипением быстро испаряющейся серозной жидкости, обугливается, идёт широкими трещинами, как земля под палящим солнцем — слишком знакомо, до жгучей, слепящей боли знакомо. Быстрее всего сгорели волосы и одежда — полыхнули и осыпались пеплом, и теперь ничто не мешает наблюдать за тем, как пирует огонь, высасывая из запавших глазниц остатки лопнувших глазных яблок.       Суми вздрагивает от неожиданности, когда одно из тел сжимает уже частично обуглившиеся пальцы в кулаки и конвульсивно дёргается, пылающий торс отрывается от пола — голова на сгорающей тощей шее неестественно запрокинута назад, рискуя оторваться под собственным весом. Из широко открытого безгубого рта рвётся не крик, а только жадный огонь, сжирающий щёки. В сполохах бело-голубого пламени тело кажется призраком самого себя, или будто его поднимает из могилы могущественный некромант, собирающий армию немёртвых, или…       Но нет. Это всего лишь труп, обычный сгорающий труп. Просто деформация сухожилий. Просто слишком высокая температура, ничего сверхъестественного… К этому можно привыкнуть.       Пламя ревёт голодно и зло, слизывает остатки лиц шершавым кошачьим языком, выгрызает из тел большие куски. Суми слишком явственно чувствует вкус горелого мяса, потому что это пламя — он сам.       — Долго там ещё? — окликает резкий требовательный голос, и Суми снова нервно вздрагивает. Заказчик — невысокий плотный мужчина с рассёкшим правую щёку и бровь шрамом, — оказывается рядом слишком незаметно, бесшумно. Или это Суми слишком оглушён рёвом собственной причуды и тошнотворными звуками сгорающих тел. Кажется, он не скоро сможет есть мясо.       «Не знаю. Быстро. Наверное. Не факт. Я впервые это делаю».       — Полчаса, пять минут плюс-минус, — нельзя отвлекаться, сразу повышается температура пламени, а этого допускать не следует. Сгорят, конечно, быстрее, но уже не трое, а четверо. Или больше.       — Всего-то? — заказчик присвистывает, трёт пегую щетину. — А ты шустрый, сынок.       «Я вам не сынок», — думает Суми, но вслух ничего не говорит. Клиентам не хамят. Но обращение коробит.       Заказчик отчего-то не уходит, как будто его вовсе не смущает едкий, горький запах. Он даже не морщится, только щурит глаза, пытаясь разглядеть эти… метаморфозы во всех подробностях.       — Хорошо горят, быстро… — прищёлкивает языком заказчик. Суми не собирается ввязываться в разговор. Ему нужно сосредоточиться и делать своё дело. Просто выполнить то, для чего его позвали, получить оплату и уйти. Ничего больше.       — Ты в курсе, за что мы их? — ему что, поговорить не с кем? Зачем он вообще здесь, неужели нет занятия поприятнее, чем наблюдать за сожжением? Или это такой извращённый твист на тему «человек может бесконечно смотреть на огонь»?       «Не трогайте меня, не говорите со мной, не отвлекайте, мне это неинтересно, зачем мне вообще это знать?»       — Эти щеглы решили, что могут шутить с моим папашей. Как будто то, что старый лис по пять месяцев в году почки лечит, лишило его всех зубов, и теперь за партию триггера не надо платить. Папаша у меня вспыльчивый, а мне теперь, видишь, от тел избавляться… Папаша устроил «нет человека — нет проблемы», а я — «нет тела — нет дела», понимаешь?       Суми скашивает глаза на заказчика. Уж насколько он сам небольшого роста, но этот мужчина, которому явно уже под пятьдесят, на полголовы ниже него. Представительным он совершенно не выглядит, и чем больше он трещит — тем сильнее Суми хочет поскорее закончить и уйти, даже вот эти три трупа, постепенно превращающиеся в угли и пепел — более приятная компания, они хотя бы молчат, не издают никаких звуков, по крайней мере — голосом…       У крайнего справа отсоединяется крышка черепа. Суми придерживает языком желудок и старается не смотреть на выкипающий мозг. Не стоит, не надо, ему и так хватает топлива для кошмаров. У него самого мозг выкипает регулярно, пусть и не так буквально.       Но нельзя не смотреть. Это его работа, в конце концов. Не самая приятная из тех, что ему подбрасывали в последние полгода, но всё же.       Суми отшатывается, когда, прорвав брюшную стенку, в него бьют струи кипящей жидкости и пара.       Только ожога от мертвецов ему и не хватало для полного счастья.       Рёбра закручиваются спиралями, извиваются причудливыми змеями. Содержимое грудной клетки похоже на неоднородную багровую слизь, пузырится и лопается, и эти скользкие звуки как будто перекрывают даже довольный рёв огня, всё ещё не насытившегося и потому продолжающего пир.       Суми отрешённо представляет варящуюся овсянку — булькающую и хлюпающую — и сдерживает очередной рвотный позыв. Кажется, есть ему в ближайшее время вообще не светит.       Он даже не старается не прислушиваться к тому, что рассказывает заказчик. Ему нет дела до причин, ему просто предложили работу, подходящую его причуде. Избавиться от тел. По сути, просто убрать мусор. Он никому не делает хуже, он даже преступления как такового не совершает, он просто… просто живой крематорий с минимальным экологическим отпечатком.       От собственного пламени болят глаза. Слишком ярко, воздух слишком сухой и горячий, и роговица пересыхает мгновенно. Суми часто моргает, как вытащенная днём из дупла сова, но это совершенно не помогает.       Да плевать.       Суми повышает температуру пламени, насколько может — теперь оно ярко-голубое. Что называется, «под цвет глаз». Рукам больно, но это нормально, в общем-то. Не смертельно. Зато тела превращаются в разрозненные наборы костей, распадаются на отдельные позвонки, стремительно чернеющие и теряющие остатки влаги.       Рёв пламени заглушает все прочие звуки.       Суми не носит часы, поэтому не знает, сколько времени всё это длится. Часы, браслеты, одежду с длинным рукавом — всё, что ниже локтя, всё равно сгорает при активации причуды. Но, кажется, в этот раз он справляется быстро .       Обугленные кости рассыпаются, кажется, от одного только взгляда.       Заказчик присвистывает.       Всё, что могло сгореть — сгорело. От тел остаётся сероватый пепел и лужица расплавленного титана. У кого-то из этих троих был искусственный сустав.       У Суми болят ладони. Хочется сунуть руки под холодную воду, а лучше — с головой нырнуть в ледяное крошево. А лучше всего — закончить поскорее, вернуться домой и проспать часов восемнадцать, без мыслей и сновидений. Руки дрожат, и Суми нервно вытирает их о парку — на ткани остаются влажные следы. «Нет тела» выполнено в лучшем виде, принимайте работу.       Заказчик касается носком ботинка куска угольно-чёрного черепа, и тот рассыпается в пыль. Ухмылка у него мерзейшая..       — С тобой приятно иметь дело, сынок.       «Да не сынок я вам, не называйте меня так!»       Когда приходится долго использовать причуду — наступает откат, и теперь Суми мёрзнет. Во всём этом проклятом ангаре ещё несколько часов будет жарко, как в экваториальных тропиках, а ему, чёрт возьми, холодно, будто всё тепло вышло из него вместе с огнём.       Заказчик отсчитывает купюры выверенными движениями и перетягивает их резинкой.       — Как тебя звать-то? На будущее.       Суми смотрит на оставшийся на полу пепел, на протянутую ему пачку. Со всеми необходимыми ему лекарствами этого хватит недели на две, а то и три. Очень неплохо за полчаса работы крематорием.       Пожалуй, старое имя он уже сносил…       — Даби, — собственный голос кажется незнакомо-сиплым. От осевшей на стенках горла жирной гари хочется не то выблевать лёгкие, не то запустить туда нож и выскрести всё начисто.       — Ну, Даби так Даби, — заказчик не отпускает никаких дурных комментариев на этот счёт, и поэтому даже становится не таким уж невыносимым. — Думаю, мы с тобой ещё свяжемся через брокера.       Нестерпимо хочется на свежий воздух, но удушливый запах не отпускает и на улице.       — Ты быстро, — комментирует Гиран, выглянув из машины. Сегодня он на неприметном на первый взгляд старом — раритетном — Бьюике, о стоимости которого думать не хочется. — Домой подвезти, честный труженик?       Да. Домой. Всё, что ему нужно — это домой. Сходить в душ, наглотаться обезболивающего так, чтобы хватило до следующего утра, забыть о существовании причуды, о своём имени — обо всех них, — и уснуть.       Сейчас, пока не прижилось новое имя, пока не приросла новая маска, он — Тоя. Гиран всё равно в курсе, можно не играть в конспирацию.       — Спасибо, — Тоя заталкивает заработанные деньги поглубже в карман парки, почти падает на заднее сиденье и прикрывает глаза. — Сколько?..       — Свою комиссию я уже получил, — Гиран выдыхает клубы сизого дыма и хриплый смешок. У него дорогие контрабандные сигариллы, всякий раз с новым вкусом. Сегодня у дыма запах горького миндаля. — Угощайся.       Тоя с трудом разлепляет словно сросшиеся от жирной гари веки, пытается сфокусировать взгляд на протянутом портсигаре.       Действительно, Амаретто. В прошлый раз были с вишнёвым ликёром.       — Нет, спасибо.       — Здоровый образ жизни?       — Стоило бы, — Тоя шумно сглатывает вставший поперёк горла ком слюны, слизи и пепла. — Но нет. Просто я тебе салон заблюю после первой же затяжки.       — Ну-ну, — Гиран с щелчком закрывает портсигар, убирает в подлокотник.       Несколько минут они едут молча. Это немного странно — обычно Гиран любит поговорить, если не побеседовать, то хотя бы поделиться собственными мыслями, и разговоры с ним даже бывают довольно интересными, — но Тоя настолько вымотан, что рад тишине. Пусть даже она длится не так уж долго. Очень хочется спать, а Гиран всегда ездит, хоть и быстро, но предельно аккуратно, ухитряясь и в самых неблагополучных районах, где вместо дорог сплошные выбоины, пробираться без тряски и погнутых дисков. Свои машины он ценит.       Тоя уже клюёт носом, но из наполненной дымом и тлеющими углями дрёмы его выдёргивает задумчивый голос Гирана.       — «Даби», значит.       Тоя осоловело моргает, пытаясь понять, на каком он свете. Судя по намертво въевшемуся в кожу запаху гари — давно уже в аду.       — Даби. Разве мне не идёт?       — Что, понравилась работа?       Желудок снова дёргает спазмом, и Тоя в который раз за сегодня радуется, что решил не завтракать. Лицо у него при этом совсем не радостное. Постное. У него в принципе не слишком выразительная мимика — так было и раньше, а в последний год это и вовсе жизненная необходимость.       — Салон мыть сам будешь.       Гиран скрипуче смеётся. У Тои смех не лучше — по горлу будто наждачной бумагой прошлись.       — Неблагодарное существо, — констатирует Гиран, не отвлекаясь от дороги. Обвинение, хоть и сказанное не всерьёз, абсолютно точно несправедливое.       — Очень благодарное. Ты мне работу и психологические травмы на всю жизнь, я тебе — довольных постоянных клиентов. Всё честно.       Остановившись на светофоре, Гиран оглядывается на него. Тоя не уверен, что именно он рассчитывает увидеть, но на всякий случае показывает язык — и не иначе как чудом сдерживает рвотный позыв. Было бы очень неловко.       — Н-да, тебе бы не помешало выпить.       — Я несовершеннолетний, — напоминает Тоя. О спиртном не хочется и думать — его слишком сильно штормит. И вообще, ему семнадцать, в самом деле…       — Ну да, ну да, — Гиран понимающе кивает. — Как оно там… В тринадцать можешь заниматься сексом, в шестнадцать — водить мопед, в восемнадцать — голосовать и жениться, в двадцать — пить-курить, но чтобы работать живым крематорием — минимальный возраст не предусмотрен.       — Гиран, ну пожалуйста, — Тоя прижимает ладонь к глазам, стараясь не потревожить натянутую хирургическими скобами кожу. — Просто отдача сильная. И запах. Надо отлежаться.       — Тебя денёк не трогать?       — Если можно, — Тоя поворачивается на бок и поджимает колени к груди, пытаясь зафиксировать желудок на месте. Тошнота никуда не ушла, но усталость перевешивает.       — Не твой формат? — уже другим голосом, спокойно и без издёвки спрашивает Гиран.       — Нормально. Если будут ещё запросы — зови, — Тоя оставляет надежду вздремнуть и впивается взглядом в потолок. Русая чёлка лезет в глаза. Отвратительный цвет. Уж насколько Тое в принципе не нравится своя внешность — выбранная по принципу «что первое под руку попалось» краска сделала ещё хуже. Надо будет перекраситься, всё равно корни отросли. — Только лучше в маске… Не бумажной, нормальном респираторе. Или температуру выше. Или расстояние больше. Или на свежем воздухе…       — Понял, понял, — Гиран кивает и возвращается взглядом и мыслями на дорогу. — Ценю такой подход.       Странный человек. Тоя не понимает, о чём он думает, но Гиран часто находит ему работу «по специальности», как он это называет, и получает с этого проценты. Наверное, это всё-таки своеобразный симбиоз, плюс-минус мутуализм. Это немного нервирует. Будь это стыдливо прикрыто шторкой «бескорыстной помощи ближнему» — Тоя нервничал бы куда сильнее, но Гиран даже не скрывает, что неплохо на нём зарабатывает. Так честнее. И меньше переживаний за собственную задницу, во всех смыслах.       Иногда Тоя почти радуется, что годичной давности срыв изрядно подпортил ему внешность. Его нынешняя рожа практически исключает какой бы то ни было интерес к нему в плане секса. Хотя и такие извращенцы встречаются, но нечасто, и обычно хватает слегка подпаленной шкуры, чтобы они отвязались. Да, определённо, штопанная рожа ему только на пользу, не то подался бы в первый подвернувшийся бордель и, пожалуй, на этом закончил бы свой путь земной. А так — крутись, как хочешь, расти над собой, эволюционируй. От мелкого поджигателя до крематория, это ли не личностный рост!..       Кстати, о лице.       — Гиран, а…       — Скобы, да. Внизу пакет. Тебе на пару месяцев будет.       На месяц в лучшем случае. Судя по пульсирующей боли в спине, уже сегодня часть скоб придётся вгонять заново. И, скорее всего, отстирывать футболку от крови. За год Тоя так и не научился двигаться достаточно осторожно, чтобы кожа не расходилась по швам.       Возможно, когда-нибудь научится. Или привыкнет. Маловероятно, конечно.       — Приехали, — голос Гирана снова возвращает в реальность, и Тоя озадаченно выглядывает в окно. Действительно, привычная неприглядная двухэтажка… — Отдыхай, Даби.       Новое имя звучит странно и царапает слух. Когда-нибудь оно станет привычным.       Прежде, чем выйти из машины, Тоя надевает бумажную медицинскую маску и как можно ниже натягивает на глаза капюшон.       Пожалуй, стоило бы зайти в магазин — хотя бы в обшарпанный комбини на углу, — но Тоя слишком устал. Да и не настолько в холодильнике пусто, завтра что-нибудь сообразится, а сегодня всё равно кусок в горло не лезет. Завтра. Всё завтра. И краска для волос тоже. Чёрная, например…       — Танака-кун? — раздаётся старческий голос, когда Тоя уже почти доходит до дверей своей квартирки, и сдержать вздох удаётся с большим трудом. А ведь так хотелось просто лечь спать.       — Добрый вечер, — отзывается Тоя, стараясь выглядеть ещё более уставшим — может, тогда его не будут долго держать у порога беседами.       — Ты всё работаешь, да? Что-то совсем плохо выглядишь, — сокрушается сердобольная соседка. Её имя никак не отложится в памяти — старушка стереотипная до крайности, до выцветшей шали на плечах и сеточки на седых волосах.       Нет, бабуля действительно неплохая, доброжелательная, разве что иногда слишком навязчивая. Тоя ничего не имеет против неё — иногда она угощает его печеньем, правда, не безвозмездно, а по негласному соглашению со всем миром: «пока жуёшь — послушай, какая я одинокая, потому что пережила своих детей и внуков». Тоя даже невнятно ей сочувствует, но именно сегодня ему не до печенья, не до разговоров и не до чужого внимания.       — Совсем себя не бережёшь, Танака-кун, — бабуля поплотнее укутывается в шаль и прикрывает за собой дверь квартиры, чтобы ветер не нанёс сухие веточки и листья. — Здоровье-то один раз даётся…       А ещё у него слишком много имён. Но незачем этому божьему одуванчику знать, чем помышляет и под какими прозвищами ходит её тихий болезненный сосед.       Тоя даже не отшатывается, когда бабуля с деятельным беспокойством кладёт ладонь ему на лоб. Для этого ей приходится подняться на цыпочки.       От неё пахнет старостью и мылом.       — Господи, да ты горишь! Тебе бы к врачу…       — Я лечусь, — вяло отзывается Тоя, пытаясь протиснуться мимо бабули к своей двери. — Вот, как раз больничный взял… Спасибо за заботу и спокойной ночи.       Может, и невежливо оставлять исполненную благих побуждений старушку за порогом, но он действительно хочет спать.       И он лечится, правда.       Горсть обезболивающего, горсть снотворного — отличный ужин. Полезно и питательно. Вода в стакане закипает и начинает быстро испаряться, и Тоя оставляет стакан в раковине, пока стекло не треснуло. Уже бывало, а швов на руках у него и так хватает.       Лекарства подействуют не сразу, поэтому у него есть немного времени в запасе. Тоя ползёт в душ и без особого успеха пытается смыть въевшийся запах гари, при этом не сняв с себя остатки кожи. Шипя от боли, вытягивает покорёженные скобы, на их место вгоняет новые, стараясь попасть в те же точки. Обгоревшая кожа толком не восстанавливается, незачем её дырявить больше необходимого. И так повезло, что подпольный врач, которого подыскал Гиран, смог подлатать и подштопать то, что осталось, и сделать это оставшееся, в общем-то, вполне жизнеспособным.       Тоя старается не смотреть в зеркало, кроме как чтобы вогнать скобы. Ему неприятно собственное лицо.       Не шрамы, а те участки, что ими не покрыты.       Снотворное скоро подействует, так что можно не беспокоиться, что перегруженное причудой тело опять полыхнёт, что поутру на коже и простынях будут свежие выжженные пятна, а в комнате на шесть татами будет нечем дышать от тяжёлого сухого жара.       Так уже неоднократно бывало, и Тоя не хочет снова рисковать.       Сегодня он опять слишком долго использовал причуду, и теперь день-другой будут давать о себе знать последствия. В этом нет ничего странного или непривычного, он ведь действительно горит.       С самого детства.       В адском пламени.